Ответ пришел сам собой, как только я немного успокоился; он был настолько очевиден, что я удивился, как же не сообразил раньше. Сняв трубку, я позвонил по номеру, который не набирал долгие годы, хотя еще помнил наизусть.
— «Шейес фото», — отозвался в трубке женский голос.
— Привет, Ребекка.
— Бек, сукин ты сын! Откуда ты? Как дела?
— Нормально. А у тебя?
— Тоже неплохо. Работы невпроворот.
— Нельзя так, себя надо жалеть.
— А я жалею. В прошлом году, например, вышла замуж.
— Слышал. Не поздравил, извини.
— Поросенок.
— Не спорю. Ну хоть сейчас прими мои поздравления.
— Говори честно, что стряслось?
— Хочу задать тебе один вопрос.
— Какой?
— По поводу автокатастрофы.
Молчание.
— Ты помнишь ту аварию? Незадолго до смерти Элизабет?
Ребекка Шейес, лучшая подруга моей жены, не отвечала. Я кашлянул:
— Кто был за рулем?
— Что? — сказала она кому-то рядом с собой. — Погоди минутку. — Потом снова мне: — Слушай, Бек, я сейчас занята, давай созвонимся попозже?
— Ребекка…
Она бросила трубку.
Горе и впрямь облагораживает человека.
Серьезно, сейчас я гораздо лучше, чем был когда-то. Не зря говорят — нет худа без добра, и в моем случае добро очевидно. Не то чтобы оно стоило того, чем пришлось за него заплатить, но я, несомненно, стал гораздо терпимее к пациентам, к их жалобам и проблемам. А кроме того, научился отличать второстепенные в этой жизни вещи от действительно важных.
Забавно вспоминать, как здорово меня волновало, какой марки машину я вожу, в каком состою клубе, диплом какого университета будет висеть на стене моего офиса и тому подобная чепуха. Я и хирургом-то решил стать, потому что считал эту профессию престижной и хотел поразить так называемых друзей. Показать, что выбился в люди.
Правда, забавно.
Кое-кто мог бы возразить, что я просто-напросто повзрослел, достиг определенной зрелости. Что ж, в чем-то они правы. Однако главным рычагом изменений стало осознание того, что я теперь одинок и сам за себя отвечаю. Понимаете, мы с Элизабет были не просто парой, а каким-то единым существом. И та часть этого существа, которая звалась Элизабет, была такой хорошей, что я мог позволить себе немножечко побыть плохим. Как будто ее правильности с лихвой хватало на нас обоих.
Смерть близких — лучший наставник, что ни говори.
Не стану врать, будто горе научило меня таким вещам, которыми стоило бы поделиться со всеми. Это не так. Я могу до посинения повторять, что главная ценность в нашем мире — люди, что жизнь сама по себе богатство, что нужно научиться дорожить каждой мелочью и тому подобные избитые фразы — они не вызовут у вас ничего, кроме скуки и раздражения. Вы поймете, но не прочувствуете. Трагедия же вбивает эти понятия прямо в сердце. Горе не делает вас счастливее, горе делает вас лучше.
Мне до смешного часто хочется, чтобы Элизабет увидела меня такого, каким я стал. К сожалению, я не верю, что умершие действительно смотрят на нас с небес. Это лишь сказка, которой мы успокаиваем друг друга. Мертвые уходят навсегда. И все-таки меня преследует одна мысль — теперь я был бы достоин своей жены.
Более религиозный человек решил бы, что поэтому она и вернулась.
Ребекка Шейес была одним из лучших независимых фотографов Америки и печаталась в самых модных журналах. Особенно ей удавались фотографии мужчин. Ее часто нанимали профессиональные атлеты, желавшие, чтобы их мускулистые тела появились на обложках еженедельников в лучшем виде. Ребекка шутила, что добилась таких успехов путем «непрерывного и тщательного изучения предмета».
Фотостудию я нашел на Западной Тридцать второй улице, недалеко от вокзала Пенн-стейшн. Размещалась студия на втором этаже огромного, отвратительного вида склада. Внизу здание смердело лошадьми из Центрального парка, которые вместе с прогулочными колясками оккупировали весь первый этаж. Я вышел из грузового лифта, двинулся вдоль по коридору и почти сразу же увидел Ребекку.
Она торопливо шла мне навстречу; тощий, одетый в черное ассистент тащил за ней в ручках-палочках два алюминиевых чемодана. На голове у моей старой знакомой развевались буйные локоны; ее огненная шевелюра никогда не поддавалась ни стрижкам, ни укладкам. Огромные зеленые глаза горели, и вообще: если Ребекка и изменилась за прошедшие восемь лет, то я этого не заметил.
Увидев меня, она почти не замедлила шага.
— Не сейчас, Бек.
— Сейчас.
— У меня съемка. Давай попозже?
— Не давай.
Ребекка затормозила, шепнула что-то своему похоронного вида помощнику и повернулась ко мне:
— Хорошо, пойдем.
Мы прошли в студию с высокими потолками и белыми цементными стенами, битком набитую светлыми зонтиками и черными ширмами. По полу, куда ни глянь, змеились провода. Ребекка тут же завертела в руках коробку с пленками, притворяясь занятой.
— Расскажи мне об автокатастрофе.
— В честь чего, Бек? — Она открыла коробку, поставила ее на стол, закрыла, открыла опять. — Мы почти не общались… сколько, восемь лет? И вдруг ты являешься и говоришь: вынь да положь то, что уже давно быльем поросло!
Я скрестил руки на груди и ждал.
— В чем дело? Столько времени прошло — и вдруг?..
— Расскажи.
