Не говори никому полностью

Кажется, я догадываюсь что стало причиной ее отъезда. Не может быть. Я слышала, что ее родители искусно умеют уговаривать партнеров или конкурентов, используя технику теневого вымогательства, и даже представить не могла, какое консервативное влияние они оказывали на мою подругу. Учитывая, что она старательно избегала их на протяжении двух лет отношений со своим мужем (на заметку, он гражданский муж), в которых ей пришлось стать той, кто производит отвращение своим образом жизни для богатых родителей.

— Они поставили тебе ультиматум, — выдыхаю и хватаюсь за голову.

Затрудненно кивает. Одна слеза все-таки падает ей на щеку. Затем поднимает расплывчатый взгляд на меня.

— Но я ничего не смогу изменить. Это даже к лучшему.

— Ты можешь снова стать их зверенком в клетке.

— По сути я и не сбегала из клетки, — пожимает плечами и протирает под глазами мокрые следы. — Что же твориться с нами, Кать? Почему из-за козлов мужиков у нас все разваливается?

— Не знаю, — усмехаюсь. — Будь здесь Оксана, она бы организовала целебный девичник со стриптизерами, алкоголем, лимузином и открытыми нарядами. И кричала бы всем прохожим: «Эй, смотрите, мои подруги убиваются из-за каких-то мужиков, когда можно быть одной. Ни мигрени, ни носков, ни ворчание твоего имбицила, мол, ты — худшая кухарка! Быть амазонкой так прикольно, в твоих зарослях потонут миллионы персидских красавчиков!»

— Боже, — тихо смеется, — это будет в ее стиле. И все же, повторюсь снова, Катюш, я была против твоих интрижек за спиной Миши, а теперь…я понимаю тебя. Если бы ты действительно любила своего человека, ни в коем случае не стала бы изменять. Вас связывала мелкая привязанность, ни более того.

Бьянки придвигается ближе ко мне, приобнимает за плечи и, совсем как мама, мудро шепчет:

— Не отказывайся от него, милая. Я видела вас вместе всего раз и несомненно вы созданы друг для друга. За любовь нужно бороться, а за нее борются двое любящих людей. Из нас получились никудышные жены, — у нас вырывается смешок сквозь слезы, — и не стоит удивляться, если мы сможем ограбить банк.

— И то верно.

— Правильно мне когда-то дедушка говорил, одних людей мы пытаемся любить, с тем единственным — погружаемся в истинный омут любви. Ты встретила ее. Мне еще предстоит увидеть того, кто действительно станет моим рыцарем на белом коне. Как глупо все еще верить в сказки.

— Как глупо их сочинять, — нервно смеюсь и оплетаю ее талию. — Почему с тобой я нахожу гармонию? Мне будет так тебя не хватать.

— Мне тебя тоже. Прости меня, что я вспылила в клубе.

— А ты прости, что была настолько нетактичной, что разрушила твой брак.

— Ни в коем случае! Ты что? Как тебе пришло такое в голову?

Ее голова шевелиться от резких восклицаний. Приподнимаю подбородок.

— Вадик сам решил, чего он хочет от этой жизни. Я тоже сделала выбор.

— Ты рассказала об этом Оксане?

Отрицательно качает головой, и ее выбившаяся прядь щекочет мне лоб. Я прижимаюсь к ней лицом, вдыхаю родной запах мандаринов, блаженствуя от того, как же мне хорошо с девочками.

— Насть, пообещай мне, что ты не будешь пропадать в своей Америке, даже если встретишь красивого брутального мужчину.

— Обещаю, — с теплотой отвечает.

Надежда всегда умирает последней.

Так мы просидели еще несколько минут до тех пор, пока наши спины не стали напоминать крючки и не появились покалывания в позвоночнике от долгого сидения в странных позах. Мы решили отложить душераздирающие беседы на потом, воспользовавшись случаем рассказать о каких-нибудь моментах с работы или из нашей молодости, попивая для пущей расслабленности новые порции коктейлей. От сердца отлегли нервозность и смятение, поселилась глубокая благодать после непогоды. На фоне этого появилась решительность. Я понимала, как следует дальше поступить, какие попытки должна рассчитать, чтобы спасти отношения между Мишей, и определиться, кто мы друг для друга с Семеном. Но в глубине души я знала, возможно, у нас троих нет будущего.

На следующий день я отпрашиваюсь с работы, не указав истинный мотив прогула, и спешу добраться до зала, в котором мне доводиться находиться около трех часов. Вся энергия, бурлящая в стенках организма, требует разрядки и мне не хочется этому противиться. На самом деле надо вставить свои мозги на место.

Миша не отвечает на звонки. Не читает сообщения. Его друзья не хотят со мной выходить на контакт, так как их поддержка сейчас важнее, чем объяснение продажной жене, которая вдруг решила о нем вспомнить. Успокаивает то, что он хотя бы в порядке по словам одного из самых близких корешей. Тошнота все еще колом стоит в горле и в груди, а картина нашего утреннего скандала никак не пропадает перед глазами. Я ранила его, резко и без милосердия. Возможно, фаршировать меня — это принятые нормы комильфо, но я не могу выставить за дверь то, что чувствую рядом с Семеном. Чувства такое дерьмо!