Не говори никому полностью

— Еще десять минут. Может тебе приготовить завтрак?

— Нет.

— Приготовить кофе?

— Нет.

— Тогда…

— Да не нужно мне от тебя ничего! — выплевывает с возмущением, резво развернувшись ко мне. Я хлопаю ошеломленно глазами. Да что с ним такое? — Оставь меня в покое, Катя. Займись лучше насущными проблемами, о которых ты мне постоянно трендишь.

Вот это поворот-отворот. Темные глаза мужа испепеляют меня сердитым взглядом, под которым я чувствую себя провинившейся собачкой. Сглатываю ком волнения, отставляю кружку и пытаюсь что-то сказать, хотя вместо слов легкие опустошаются. Что же с ним случилось? Либо его задрали на работе, либо у него читается явный недосып и популярная примета — встал с левой ноги, либо он… Вот черт! Вся кровь уходит с лица от неожиданно ударившей меня мысли. Не может быть такого.

Миша щурит подозрительно глаза и напрягается, уловив в моих движениях переживание и…тревогу. Я попыталась сделать невозмутимый вид, непринужденно заправила за ухо прядь волос. До этого мне приходилось по многу раз притворяться мертвой рыбой… Какого черта я не могу совладать с собой именно сейчас?

— Миша, что я сделала тебе? — стрельнула сразу же, не успев подготовиться. Молодец, Катя.

Усмехается и складывает руки на груди, что открыло в полной мере ощутить всю его напряженность.

— Почему ты на меня кричишь? — Спокойствие должно даровать великолепные решения.

— Потому что ты стоишь передо мной и улыбаешься, будто ничего не произошло! — ударяет кулаком об столешницу, отчего я подпрыгиваю на месте. Открытый холодильник начинает издавать предупреждающие знаки о повышении температуры. — Достало оказывать тебе знаки внимания, в ответ получать «у меня голова болит, у меня живот болит». Достало работать как проклятый, чтобы обеспечить семью, которая уже держится на одном гребанном кирпиче. Достало то, что уже давно между нами поселился раскол, Катюша. Не попытаешься мне объяснить его причину?!

Прикусываю внутреннюю сторону щеки,

— К тому же ты вечно стала пропадать не пойми где, и я стал сомневаться в том, что ты не такая же, как все.

Мои брови ползут вверх.

— Не такая, как кто? — тихо вопрошаю и жадно глотаю воздух.

— Настоящая потаскуха! — выплевывает и ненавидяще устанавливает со мной контакт глаз. В мое сердце забиваются с каждым тиканьем часов гвозди.

Он…назвал меня шлюхой. Миша — столь открытый и очаровательный мужчина, кто со мной прошел через многие препятствия и помог создать семью; которого я люблю не так, как Семена, но он — настоящий дом, в который я хочу возвращаться, — никогда не смог бы обидеть девушку. Как он обо всем узнал?

— Мне не хотелось произносить эти слова, и кажется, ты даже не спешишь их опровергнуть…

Глаза щиплет, и я чуть не заваливаюсь набок от нехватки силы устоять на месте.

— Миша… — буквы съедаются засухой во рту.

— Что Миша?! Не так-то сложно было сложить два плюс два, чтобы получить «моя жена мне изменяет». Мои друзья и один человек помогли раскрыть глаза. Как давно ты за моей спиной крутишь интрижку с этим хреном? Неужели, он на пять звезд трахается, коль бежишь к нему чуть ли не каждую ночь? Неужели тебе не омерзительно смотреть мне в глаза после того, как ты кувыркалась с ним в постели? Думаю, и в нашей тоже… — Когда я не отвечаю, он с отвращением морщится и делает несколько шагов вперед. Мы с ним были одинакового роста, поэтому я не могла скрыться от него. Не могла избежать омерзительного взора, говорящий так многое обо мне, о чем до этого мой муж не смел бы меня называть.

Грязная шалава. Подстилка. Шмара.

— Ахринено! — всплескивает руками. — Так хотелось окрутить более богатенького, Катенька? — Подносит руку к моему горлу, указательным пальцем водит по коже, где лучше всего выпирают кости, и на эти прикосновения во мне откликается жгучий холод.

— Не говори так, — всхлипываю и нижняя губа предательски дрожит.

— Захотелось сделать больно своему мужу?

Качаю головой.

— Или закопать себя в грехе? Так искушало, верно? — ощеривается, чем больше напоминает психа на воле. Затем черты лица больше не выражают абсолютно ничего. Лишь острый, как лезвие, взгляд вспарывает меня. Его пальцы смыкаются на шее. — Продажная сука!

В воздухе раздается звонкий хлопок. Голова Миши откидывается профилем, на щеке начинает багроветь след от соприкосновения моей руки. Мы оба остаемся стоять в мрачном удивлении — меня поражает с какой быстротечностью и энергией я позволила себе дать ему пощечину — и в разрастающемся конце всего, чего так долго строили. Его челюсть напрягается, дергает ею несколько раз, проверяя на механическую работу и медленно поворачивается ко мне. Слезы затапливают видимость, земля уходит из-под ног, и мне приходиться за что-то ухватиться. Задеваю рукой чашку, она летит вниз и разбивается об пол. Горячий кипяток ошпаривает мою ногу, но боль ничем не сравниться с тем, что происходит у меня внутри.