Не говори никому полностью

— Боже, я вырос из того времени, когда глумление над девичьей невинностью считалось достоянием. Взрослые шутки — это уже ребячество. И вряд ли бы я стал…этим ухищряться, — проглатываю досаду.

Прошлое настолько близко и в то же время далеко. За годы, проведенные от россказней подростков, я осознал разницу ступенек возраста.

— Нет. Ты врешь, — мотает головой, упирается руками мне в грудь, вот только не отталкивает. — Нас могли застукать. В детском саду! Я рисковала собой и тобой. Ты хоть представляешь, чтобы я чувствовала? Какое унижение прошлось бы по мне?

Нет. Я не думал. Поэтому я ничего не отвечаю.

— Как бы ко мне не относились сотрудники учреждения, за каждым скрывается вторая личность. И эта личность питается пищей в виде сплетен, которые ползут, как змеи среди других. Они могут интерпретировать по-разному, вписать какие-то ненормальные детали, лишь бы в глазах подчеркнуть отвращение ко мне. Все же делается именно так — выбирай, какая половинка яблока тебе нравится. Мало с кем ты найдешь параллель без отступничества.

— Прости, ты права, я рисковал. Но я хотел тебе показать правду. Мы оба хотим друг друга. Нас тянет к друг другу, Катя!

— Это животная страсть! Прихотливая потребность, из-за которой можешь сделать неверный шаг.

— Ты… — Давлю на местоимение, прожигая ее взглядом недопонимания. — Ты все время делаешь какие-то обобщения из злоумышленных убеждений. Что с тобой не так? Зачем ты хватаешься за какие-то веревки, будто они тебя вытащат из ямы? Откуда вообще появилась эта яма?

Ее нижняя губа дергается. Переживания искривили женские черты лица.

— Знаешь, откуда ты родом, чуждо одиночество и тирания.

Распрямляю плечи, не зная, как воспринимать эту информацию. Что?

Там, где я живу… Раздоры стали неким символом.

В ней так много тайн, которые соблазняют их раскрывать. Она кажется неприступной не потому, что ее закалка предполагают некую защиту, а лишь из-за оказанного влияния. Что-то ее гложет, съедает, пробуждая в ней безнадежность, и вынуждает держать рот плотно закрытым, от этого все становится гораздо хуже. Но, конечно, я всего этого не замечал. Просто не хотел.

— Я…я… — Одинокая слеза скатывается по ее щеке.

Плотно сжимаю губы, злясь на самого себя, и притягиваю ее к себе. Тошно смотреть на то, как девушка убивается от омерзения к себе. Я чувствую, в ее жизни было предельно ошибок, за которые она отвечала с двойным ударом; каждое брошенное оружие из нее делало уязвимой, как в один миг все не перевернулось с ног на голову. Кризис. Ее кто-то сломал. От этой мысли захотелось разбить рожу тому, кто посмел над ней издеваться в худшем контексте.

Катя обвивает меня за талию, устраивает голову на моей груди и вздрагивает от всхлипа. Глажу ее по спине, напеваю шепотом знакомую мелодию из детства, вместе с ней пребывая в белом мире. Одни. В тишине.

— Что это за песня? — сдавленно сетует.

— Мама мне пела ее каждый раз, когда я плакал. А плакал из-за того, что родители вечно ссорились по поводу разгильдяйства отца, доводя до истерики не только маму, но и меня. В какой-то момент я даже стал «психологической» игрой для них.

— Они заставляли тебя выбирать.

Шмыгает носом и утыкается им в левую грудь.

— Угу. От этого они потеряли контроль надо мной.

— Знать бы, какого находиться на распутье в семейных раздорах.

Нахмурился от уклоненного ответа.

Многолетние традиции моего дома не помеха составлению нового регламента, которое контролирует бродячая шайка.

Лидерство. Дай слабину маленькому ребенку, и ты не заметишь, как окажешься под ним…

— Ты должен уйти, Семен, — воркует без эмоций Катя и отстраняется от меня, сделав три несмелых шага. — Прошу. Дай мне простора. Меня убивает твое присутствие… Ты делаешь меня опасной для себя самой, ты заставляешь меня пылать и хотеть того, чего не следует…

— Мне с тобой хорошо, Катя, — честно выдаю и тянусь к ней, дабы взять за руку, только она не дает. Холод пробирается между нами. Обессилено рука падает обратно вдоль тела. — Ни с кем другим я не ощущал себя не запертым в клетке.

Она отворачивается, обнимая себя. Дуновение гуляющего ветра по группе будоражит все еще кипящую кровь, волоски на теле становятся дыбом от увеличивающегося времени ожидания. Как же много сомнений, опасений, хотя ее глаза предают. Ну же. Ответь ты уже что-то!

Но упорно игнорирует мою честность.

— Окей. Скажи, что ты не чувствуешь это притяжение между нами; что хочешь из нее исчезнуть и не возвращаться. Ты не переносишь меня на дух. Скажи! — Голос эхом отдается в ушах, заставляя ее съежиться, как ежик при виде хищника, выпуская наружу иголки. — Скажи, твою мать?! — цежу сквозь зубы.

— Я т-тебя не…переношу на д-дух, — тянет, словно я обучаю школьника читать.

— Я тебе не верю, Катя!