Не говори никому полностью

Юркаю в салон, его рука удерживает меня за голову, чтоб не ударилась об проем, устраиваюсь в кожаном кресле поудобней, детальнее разглядывая габариты. Хм, Audi нового класса, так как здесь все еще сохранился букет заводского послевкусия. Ручник передачи, обустроенный всякими непонятными кнопочками, панель с навороченным приемником, руль, обшитый кожаным чехлом, как и все сиденья. Вот как обустраиваются люди с достатком. Интересно.

— Посиди здесь. Я схожу в клуб за вещами и предупрежу твоих подруг. — Продолжая разглядывать приборную панель, слабо киваю. — Подскажи, где именно ваш столик?

— Справа от бара, — отмахиваюсь, откидываю голову на сиденье и прикрываю глаза.

Дверь с моей стороны захлопывается, слышится щелчок замка, и меня прорывает на смешок. Серьезно? Он думал, я сбегу? Да я уже встать не смогу, потому что мое тело потеряло последнюю связь с миром. К тому же с одной туфлей я вряд ли далеко убегу.

Верчу головой, она стала деревянной. Мушки в темноте мелькают, рисуют странные узоры, напоминающие чем-то оголенные провода. На смену приходит глубина. Она становится чертовски приятной, просящая подчиниться и ощутить прелесть забытых времен. Все расширяется и расширяется. Без конца и края. Сгущается, проникает в сознание, заражая темнотой последние крохи здравомыслия, ощущения действительности, и перед тем как отключиться, я вижу знакомые раскосые глаза, мужчину, нависающий надо мной, с трепещущим восхищением убирает волосы за ухо. Пересохшие губы не поддаются, вырываются какие-то хрипы. Семен.

Дальше…лишь пустота.

***

— Батюшки, что с ней случилось, сынок?

— Ничего страшного, Зинаида Степановна. Перебрала немного.

Сквозь кольца сна доносятся незнакомые голоса, в мозгах все начинает трещать, будто по ней ударили несколько раз прежде, чем окунули в пламя.

— Слава богу. А кто она тебе? ― Возникшее эхо будоражит тело болью, и я протяжно мычу. Моя голова болтается, руки и ноги отклеились от меня, не подчиняясь никакому моему требованию. Мышцы налились свинцом. ― Впервые ее вижу.

— Моя двоюродная сестра, ― бросает обладатель мужского голоса и кряхтит, а за ним следует открывание замка.

Там, где я окунулась с головой, время не поддается их законам, поэтому мне сложно определить, сколько прошло секунд, минут прежде, чем доносится чеканный старческий голос:

— Сестра… Симпатичная твоя сестра, но Женька и то краше, опытнее и важнее ее.

Неукротимая злость вдруг вновь обретает жизнь. Она меня сравнила с его женой? Была бы возможность выцарапала этой женщине глаза, чтобы доказать, кто еще опытнее. Мерзость.

Это подрывает меня проснуться, открыть глаза и взглянуть в белый потолок. После вновь закрываются.

— Теть Зин! Она. Моя. Сестра.

Слышится шипение и удаляющиеся шаги, будто кто-то спускается по лестнице.

— Я не осуждаю тебя, Семен. Но и ты мог по аккуратнее приводить девушек, когда жены нет дома.

— Спасибо за совет, которым я не собирался никогда пользоваться.

Дверь захлопывается, поставив точку в перепалке. Я практически возвращаюсь обратно, но веки не могут открыться, так как я не хочу, чтоб беспросветная тьма заканчивалась. В ней нет места иллюзиям и бессовестным правилам, которые подвергают опасности жизни людей. Просто существуешь, когда внутри себя забиваешь очередную жертву.

Меня куда-то несут, поэтому я предпринимаю попытку вновь открыть глаза, и первое что я вижу, белый навесной потолок, спрятавшийся в тенях ночи. Усталость накатывается безоглядно, но в сильных руках удобно ею управлять. Тепло и щекотливое ощущение напоминает о себе в животе. Только рядом с ним я цвету всеми видами цветов.

— Семе-ен, ― Голос надломлен, из-за этого его имя слышится наполовину. Слюны во рту вовсе нет. Господи, мне нужна вода.

Никто мне не отвечает. Я кое-как поворачиваю голову и натыкаюсь на серьезный взгляд Семена, который тем временем все еще несет меня на руках. Мне плохо без тебя, ― хочу сказать ему правду, но губы не приходят в движение. Их заклеили горячим клеем; прилипли друг другу и оторвать ― потребуется нещадная боль. Кажется, мужчина все понимает и без слов. Обычно они и не нужны для этого, ибо глаза многое веруют.

Тело необъяснимым образом горит. И, как только подумываю о холодной ванне, меня опускают на шелковые простыни. Зажмуриваюсь, ведь становится дико смешно. Почему я думала, что они как все нормальные люди могут обойтись без утилизированного мещанства?

— Ты в порядке? ― почуяв мое критическое состояние, спрашивает Семен и нависает надо мной.

— Более чем, ― с трудом выговариваю, не прерывая зрительного контакта. ― Просто…зачем эта роскошь?

— Что именно? ― Складки на его лбу приобретают глубину.

— Простыни…

— Их постелила моя жена. На таком я никогда не сплю. ― Повисает звонкая тишина. ― Не знаю, для чего я тебе это сказал…