Плюшевый медведь соскальзывает с рук на пол, София равнодушно пожимает плечами, и по щекам ее начинают течь слезы.
Даже в лыжном костюме Иванкова выглядит лучше, чем все ее верные в выпускных платьях. София не может без восхищения смотреть на то, как уверенно Иванкова перебирает палками в стылом воздухе, припадает на правую ногу и оставляет позади мальчишек на лыжне. Ее штаны на пуху уютно хрустят среди тонких стволов подроста, наушники мелькают рябиновым пятном, сливаются с рыжими стволами выросших сосен. Кажется, что она сама вочеловечившаяся сосна. Рот полуоткрыт, копна волос буквой «ж» распласталась по лбу. Еще и еще. И вот Иванкова обгоняет Впадину, которая кое-как удерживается на лыжне, как курица, разводит руками, с остервенением втыкает одну палку в колею, другую – в сугроб рядом с ней.
В редине виднеется дорога, машины изредка следуют по ней, облаченные в клубы мелкого снега и выхлопных дымов. Подлесок мелкий, занесенный сугробами, на стволах, расположенных близко у лыжни, выцарапаны имена, стесана желтая блонь, зияет бурая древесина. Кто-то бьет палками по сосне, за шиворот Софии немедленно набирается снежная сыпь, она недовольно поводит плечами и оборачивается.
– Эй, Софка! Что так уныло идешь! Не хочешь успеть с горки покататься?
Руслан в вязанке, с раскрасневшимся лицом, стоит перед ней и улыбается желтыми в окружении белого снега зубами.
– Задумалась.
– В последнее время ты вообще какая-то задумчивая. Влюбилась, что ли?
И, шурша курткой, не дожидаясь ответа, Руслан огибает ее с правой стороны, задевает палкой кустарник, не оборачиваясь, выпрастывает из ветвей палку и уверенно уходит вперед. О его возвращении домой стало известно на Рождество. Говорили, что его нашли в каком-то из притонов Омска, что он поехал туда, познакомившись с девушкой в сети, а потом принял решение остаться, и все закрутилось: он хотел начать жизнь с чистого листа, но увидел в выпуске новостей свое лицо и понял, как он скучает по родителям и школе. Попытка бегства от себя кончилась слезным возвращением к себе, как будто в этом имелся какой-то смысл. Сама София не заговаривала с ним об этом, всю подноготную выложила ей Волобуева в первый день третьей четверти.
О нем говорили бы в городе не один месяц, если бы тогда же не стало известно о смерти сына Анны Сергеевны. В первые дни, облаченная в черную блузку, в длинные черные брюки с двойными стрелками, завуч ходила по школе с лицом, будто собранным из осколков крашеного стекла. В ней было столько боли, что невольно казалось, она передергивает, кокетничает. Потом было вручение награды Анне Сергеевне за сына посмертно – в актовом зале, где Гильза тремя неделями прежде хватал за руки учениц. Директор – своей огромной челюстью – говорила о подвиге, о том, что школа носит имя героев Афганской войны и со временем к ним могут прибавиться имена героев другой войны… Шло покашливание с первых рядов. Вставал заместитель городского головы, приканчивал взбунтовавшийся галстук на животе, вытягивал манжеты рубашки из-под обшлагов пиджака и говорил, что страна не забудет своих героев; что Россия потому Россия, что в ней есть люди, подобные умершему сыну Анны Сергеевны, вернее, были, и что быть сибиряком – значит быть русским в высшем смысле этого слова. Вялые рукоплескания, как отзвук лежащего за три тысячи километров на север моря. София сидела на задних рядах, то и дело смотрела на затылок Анны Сергеевны и на говорящий желейный рот заместителя головы. Громкие слова – «доблесть», «мужество», «офицерская честь» – камнями отскакивали от головы завуча, и от всего этого веяло чем-то необъяснимо пошлым, как от отца, когда он пытался ей объяснить, почему она должна быть горда им и почему в их маленьком городе он занимает не последнее место. И все, что есть вокруг, – последняя правда; и иной правды, за пределами первобытного бора, что окружает их город неразмыкаемым кольцом, нет и быть не может.
– Ты чего, София?
София сразу не узнает возвышающуюся над ней Впадину, как в тот вечер, ее глаза густо накрашены. Мимо сосен проносится учительский голос – призыв снимать с ног лыжи, брать их под мышки и идти в школу.
– Ничего. Просто задумалась.
– Я… хотела сказать тебе спасибо.
– За что?
Голос Свербицкой непривычно жалостлив: так она выражает благодарность.
– За то, что та история не получила огласки. Я понимаю, как тяжело было сохранить все в тайне, особенно от Ленки Волобуевой. Но если никто не знает до сих пор, значит, ты никому не сказала. Спасибо.
И она с чувством коснулась плеча Софии.
– Я просто выбросила это из головы.
Свербицкая некрасиво улыбается.
– Ты думаешь, я тебе поверю? Нет, София, я была о тебе худшего мнения. Мне стыдно, и… – лес прошивает учительский свисток, – через два года мы поженимся с Павлом Степановичем. Он… душевный человек, никто не понимает его так, как я, и… пойдем, нас будут искать.