– У всего есть тень, даже у самой прекрасной птицы, даже у той птицы, которая всегда находится в полете. Но для всех нас, как и для этой лебеди, которая напоминает мне почему-то тебя, есть тихая заводь, где тень и тело, ее отбрасывающее, становятся одним целым. Все вокруг пытаются найти это чудесное озеро, озеро, которое упраздняет двойственность этого мира. Понимаешь меня?
– Звучит… романтично.
– Нет, я еще не закончил. И тысячи-тысячи людей путешествуют по миру в поисках этого озера, но нигде им не удается отыскать это озеро, потому что оно находится вот здесь, – он, вытянув манжеты, касается ладонью своей груди, – в душе, и озеро это состоит из слез, пота и наших грез, понимаешь?
София едва кивает ему, ей снова становится неловко, как будто она что-то обещала ему, когда познакомилась с ним тогда – почти тысячелетие назад – в школьном коридоре, запрокидывая голову, чтобы вытекающая из носа кровь не запачкала ей футболку. Но что мешает ей любить его? Почему не взять его за руку? Глаза в глаза – сказать, что она понимает его, что они будут счастливы, что никто и ничто, особенно Иванкова, не помешают им, вот оно, счастье, – стоит только протянуть руку… и отражение в воде распадается и множится. Поздно, Сергей, поздно для побасенок, ты неплохой человек, но она к тебе ничего не чувствует вопреки собственному желанию любить.
– Я не могу ее взять.
– Это от всего сердца, София. Ни к чему не обязывающий подарок. Под серьги, бусы, кольца, обыкновенный тюменский сувенир.
В его глазах появляется жалобность, она видит, что наедине с ней, пытаясь сказать что-то о своих чувствах, он скукоживается, делается просительным и непутевым, как промокашка первоклассника. Насколько Абра мужественней и чувственней его, хотя вживую она его ни разу не видела, но одних слов ей достаточно. Шкатулка стоит посередине стола, тень лебедя черна и ужасна, в молчании они ножами на раздельных тарелках режут куски пиццы. Слышится хруст поджаристой корки, нож раздражительно громко касается фаянса. И вдруг Сергей решительно бросает приборы и начинает есть руками, задорно улыбается ей.
– София?
– Да?
– Чего ты вообще хочешь от жизни?
Кусок не лезет в горло, основа пиццы толстая, немного подгорелая, София поливает его сверх меры теплым оливковым маслом из плетеной бутылки.
– Любишь ты расплывчатые вопросы, Сережа.
– И все-таки?
– С чего ты вообще взял, что меня или тебя ждет долгая и счастливая жизнь впереди?
– А если я скажу, что вижу будущее?
– Тогда я отвечу, что ты слеп.
– Слепота, говорят, самый верный признак прорицательства.
– Может быть, остроумие поможет тебе сдать ЕГЭ по истории, но жизнь легкой уж точно не сделает.
Сергей замечает ее раздражительность, оставшееся время они говорят о школьных делах, о возвращении Руслана и назначении Щепки завучем вместо Анны Сергеевны. Как бы между делом Сергей бросает, что на днях застал ее отца за разговором со своим отцом, спрашивает, все ли в семье у них хорошо. София оставляет вопрос без ответа, теребит нетерпеливо скатерть, улыбается и на всякое его замечание говорит под стать Волобуевой что-то вроде: «Кавайно, кавайно». Одеваясь, она едва не оставляет шкатулку на столе, но Сергей берет ее, протягивает ей с таким щенячьим выражением глаз, что София просто не в силах ему отказать. В конце концов, это всего лишь шкатулка из яшмы, и протягивает ее всего лишь влюбленный в нее мальчик, которого она уже успела разлюбить.
По возвращении домой София снова застала отца на кухне: взъерошенные остатки волос на затылке, кобальтовая щетина на щеках. То и дело он снимал с переносицы очки, протирал их салфетками, бросал в переполненное ведро, стоявшее рядом с надувным матрацем. Рукава его клетчатой рубахи были закатаны, волосы на руках густо пожирали синие вены. София никогда не видела у него такой опустошенный взгляд.
– Все хорошо, папа?
Отец не отвечал.
– Где мама?
По-прежнему никакого ответа.
– Папа! Что случилось? Говори, сейчас же!
Только тогда он раскрывает рот – милый и плешивый отец.
– Говори тише, Софа, иначе разбудишь брата.
– Хорошо. Но где мама?
– Ты не замечала за ней ничего странного последние несколько месяцев? После смерти бабушки?
Упоминание бабушки изумляет ее, после похорон о ней негласно было принято молчать. Страх снова шевелится в Софии – не столько за маму, сколько теперь за отца. И она поражается этому страху, вернее, привычке чувствовать его незамедлительно, не разбирая, хотя через полторы недели ее не станет – и какое ей дело до этих запутавшихся людей, которые замалчивают свою любовь, гордятся непониманием друг друга?