В начале седьмого они встречаются у драмтеатра. Исполинская, украшенная гирляндами и игрушками елка не убрана, ледяной городок с потекшими лицами Дедов Морозов, с отбитыми носами Снегурок и огромной горкой, составленный вполовину из досок, вполовину из кубов льда, по-прежнему на месте. Над площадью стоит гомон, дети толкутся на горке и, кто на ледянках, кто на картонках, с восторгом в лицах скатываются с нее. Неподалеку за коробом с вертящимся штырем продают сахарную вату, школьники хищно вгрызаются в нее – и на месте укуса вата желтеет, становится охрово-кровяной.
В пиццерии малолюдно, Сергей снимает легкое пальто, являет всегдашний пиджак с заплатами на локтях, сорочка на вороте расстегнута на две пуговицы. Волосы зачесаны набок, так что по левой стороне головы идет ржаной пробор с пепельно-розоватой кожей. Они садятся за стол, убранный парой скатертей, официантка в летах – сухопарая, как и ее мама, выеденная жизнью, – приносит два меню – на обоих истерлись уголки, прозрачная пленка, оборачивающая вишневую кожу, износилась.
– Я рад, что мы наконец можем поговорить. Мне надоели случайные встречи во время перемен, в столовой… я…
Взгляд Софии, видимо, смущает его: надо меньше показывать вид, что он ей неинтересен. Стал неинтересен.
– Как Тюмень?
– Я скучал.
– Вот как? По школе?
– По тебе.
– А у нас здесь не до скуки было. Ты слышал, вернулся Руслан? И потом где-то в Сирии погиб сын Анны Сергеевны, об этом просили не говорить, но весь город только это и делает.
– То есть ты не скучала?
София внимательно смотрит на ухоженного мальчика, от которого совсем скоро станет бесконечно далеко. Ответ складывается сам собой: «Нет», затем идет добродушный смешок, на котором она тотчас прерывает себя и, посмурнев, начинает пролистывать меню.
Разговор не клеится, еще месяц назад она чувствовала себя с ним легко, теперь любая ее шутка воспринимается им как пренебрежение, она это чувствует и, значит, начинает следить за каждым словом – это утомляет Софию, загоняет в воображаемую комнату, где пахнет сыростью и окна заколочены щербатыми досками, со свилью. Сергей заказывает большую неаполитанскую пиццу на двоих, рассказывает о Неаполе, в котором он побывал прошлым летом вместе с родителями, о том, как было не подрался с цыганом, который приставал к ним, пока они сидели за столиком перед кафе, и вдруг – по странной связи – задает вопрос о Волобуевой.
– Как она провела каникулы? Говорят, связалась с кем-то из Раздольной?
София пожимает плечами, ей неприятно, что Сергей не прочь поговорить о пороках Волобуевой, как будто только она по дружбе может презирать ее и советовать завести ей постоянного «друга».
– Не знаю. Она гриппует уже который день.
– Уверена, что гриппует?
– Ты в чем-то ее подозреваешь? Может быть, ты разговаривал с Иванковой и она тебе выдала все сплетни про Лену? Что же тогда ты не сидишь с ней в кафе сейчас, она, кажется, не против? Или, может быть, она прячется под столом? Эй, Маша, – София поднимает угол скатерти, – ты где? Где твой поганый рот?
Сергей усмехается, но сдержанно.
– Ты, видимо, забыла, что я тебя спас от нее. И твой рюкзак спас. Если тебе неприятно, я не буду повторять чужую болтовню. Просто мне действительно любопытно, что стряслось с Леной.
Галкообразная официантка принесла чай в прозрачном французском чайнике. Сергей кивнул ей и закрыл свою чашку ладонью. Другой рукой он протянул Софии коробку, завернутую в шашечную подарочную упаковку.
– Что это?
– Посмотри. Небольшой подарок. Я ведь так и не поздравил тебя с Новым годом.
Сергей с улыбкой кивает, подбадривает ее. София одним движением освобождает коробку от шершавой завязки, шуршит упаковкой, пытается выпростать из нее коробок поменьше, срывает крышку и достает небольшую черненую шкатулку с верхом, расписанным под жостовские узоры.
– Что это?
– Декупаж.
– Нет, я имею в виду, откуда она у тебя? Должно быть, она стоит целое состояние?
Сергей сдержанно мотает головой, его глаза отзывчиво блестят.
– Нет, я не могу ее принять.
– София, просто взгляни на крышку, – он касается ее рук, забирает шкатулку, отпирает ее, внутренности ее похожи на простудный зев, – вот белый лебедь на озере, а вот огромная тень на воде. От него. Озеро названо в честь Девы Марии – матери Христа. И с ним связана одна очень проникновенная легенда.
– То есть она сделана на заказ?
Сергей кивает. София касается шкатулки, она холодная, безжизненная, белый лебедь кажется меньше своей тени, сверху на крышке застыли незаходимые Солнце и Луна, а меж ними улыбается то ли Илия с огненной бородой, то ли сам Господь Бог. Жилистая женщина приносит пиццу, заваленную оливами и половинами помидоров черри, и ставит ее на середину стола. Сергей, не замечая ее, говорит: