– Ты моя умница, – мама прижимает ее к своему каменному телу, – я верю в тебя, отлеживайся, хорошо? Больше никуда сегодня не пойдешь?
– Никуда, мама, – и повторила с придыханием: – Никуда.
Спустя полчаса мама отправилась за Павлом Игоревичем в детсад. София, сидя на кухне, приканчивала вилкой на блюде макароны, которые мама называла «пастой», ей вдруг стало тоскливо оттого, что она не поговорит перед смертью с отцом, сейчас она особенно остро чувствовала желание сообщить ему нежность, но сердцем понимала, что и это будет напрасно. В десятый раз задала себе вопрос: «Зачем? Зачем она поступает так, как велит ей Абра?» И в который раз по-новому ответила на него: так было определено с похорон бабушки – бесконечностью недомолвок и событий.
Перед выходом на листке, заготовленном для предсмертной записки, она набросала тонким карандашом лебедя, а тень под ним обозначила дрожащим штрихованным треугольником.
На лестничной площадке кнопка вызова лифта не работала. Про себя София прошептала: «Не ходи, это знак», – но, помедлив, лишь улыбнулась вырвавшемуся шепоту. Запахи подъезда были резки, вторгались в ноздри, будто тоже пытались отговорить ее. Этажом ниже она ощутила смрад волглого запаха от штукатурки, высохших плевков, душок из мусоропровода, чад потушенных окурков, размещенных в подложке на подоконнике, стойкий рвотно-нафталиновый и в то же время неуловимый дух чужих квартир.
На первом этаже ей представилось, что за дверью притаился оживший мертвец, София осторожно потрогала тьму преддверья, оттолкнула от себя тяжесть металла – и вновь оказалась застигнутой метелью.
Метель неистовствовала, машины со смородиновыми огнями заднего хода, пробивавшимися сквозь снег, останавливались перед светофорами. Идти было тяжело, София подняла над головой руку. Воздух посерел, стал расхлябанным и рыхлым, и даже сквозь всеобщую белизну, опустившую небо на высоту ЛЭП, затемнявшую окрестные дома, чувствовалось приближение вечера.
Ключи в кармане Софии были как закоченевшая полевка. Сосны новостроенным, желтым забором высились впереди, в этом бору проходили школьные занятия по физкультуре. Срывались шишки, гнулись стволы, но снег, падавший и падавший, будто от самой земли, делал эти звуки беспомощными – так лепетал Павел Игоревич во время ссор родителей.
И Софии представилось: вот она идет свой последний путь, несет в себе холодную жалость к мириадам умерших до нее существ – и этот путь наполнен высоким смыслом, потому что она первая за две тысячи лет воскреснет и станет жить среди людей, которые о смерти даже задуматься боятся. И будет учить их – без страха и веры, но с уверенностью и любопытством. И тогда люди отринут страх, и будут добровольно уходить из жизни, а уходя, воскресать – и больше ничья осознанная жизнь не прервется, потому что так хочет она, потому что имя ей София – мудрость Божия.
Наконец показалась улица, за которой тянулись железнодорожные пути и кладбище, а дальше город обрывался. Вывески в метель стали нечитаемы, и если бы всю предыдущую неделю София не гуляла здесь, то она бы не знала, в какой стороне стоит водонапорная башня. Даже на освобожденной от камер и пешеходных переходов дороге машины, включив противотуманные фары и дальний свет, гуськом тянулись сквозь буран. Люди не попадались на глаза, черная собака, шерстяным клубком выкатившаяся из-за гаражей, подбежала к Софии, замахала хвостом и так же незаметно скрылась за сугробом, окруженным покрышками.
София опустила голову, поелозила руками по шапке и подняла капюшон, посмотрев вперед, она различила – как огромное распятие – очертания водонапорной башни. От отца она знала, что ее высота двадцать пять метров, много это или мало? Чтобы умереть – самое то, высота девятиэтажного дома, но отчего отсюда башня казалось такой низкой, будто облепивший ее снег погружал ее целиком в землю?
София с трудом отыскала дыру в рабице, отогнула сетку еще выше и, нырнув в нее, оказалась на территории упраздненного водозаборного узла. Она огляделась вокруг – никого, никаких следов на снегу. «Должно быть, еще рано», – подумала она и прошла мимо одноэтажных строений с заваренными входными дверями – когда-то здесь работали люди, следившие за насосами, теперь это были домовины. По пути к башне в яме, заваленной снегом, она увидела ручки перевернутой тачки; с обрубленных труб водоподачи на стенах зданий свисали огромные, крючковатые, как сосновые сучья, сосульки. Ноги чувствовали стоптанную тропу: кто-то время от времени бывал здесь.
Вдруг Софию охватил страх: а что, если вместо Абры она наткнется в башне на сбежавших зэков? – она помнила, что они приложили руку к возведению водонапорной башни после войны, – что, если они сделают ей что-нибудь ужасное? Осознав страх, она заулыбалась, и ей тут же стало стыдно за редкость и нелепость своих чувств, которые, в отличие от мыслей, появлялись в ней всегда некстати и невпопад. Она собиралась умереть через полчаса и все равно боялась тех, кто может причинить ей смерть.