«Неужели сейчас?» – мелькнуло в голове, и от третьего за десять минут страха она, преодолевая в прыжке четверть лестницы, быстро выскочила на крышу над баком. Небо опрокинулось на землю, поручней, отделяющих ее от падения, здесь не сохранилось, София отшатнулась к краю бака, внутри – ничего, только огромные скобы по его краям, на дне из снега выглядывают осколки кирпичей и щебень. Город отсюда казался поверженным метелью. Чтобы удостовериться в своем бытии, София выдохнула парок изо рта. Он был чахлым.
«Что же дальше?» – подумалось ей, и губы – вопреки тихой мысли – высказались вслух:
– Есть здесь кто-нибудь еще?
Хруст шагов за спиной. Нет-нет, никого здесь не может быть. Откуда? На баке – уютные заклепки – что узор на шоколадном торте.
– Есть здесь кто-нибудь? – повторился вопрос, и София, оборачиваясь, с ужасом поняла, что это не она задала его во второй раз.
Кутаясь в охровое утепленное пальто, перед ней стоял Сергей, он переминался с ноги на ногу, а на голове его была ушанка, не подходящая к образу, нос покраснел, глаза порхали белым, он явно дожидался ее здесь.
София вскрикнула, оправившись:
– Что ты здесь делаешь?
– Послушай меня… – стал умолять Сергей.
– Почему ты здесь?
– Ты ждала кого-то другого?
– Не твое дело. Просто нет слов, – София всплеснула руками и, что никогда прежде с ней не случалось, от досады зарычала. Метель ответила ей глухотой.
Сергей снял ушанку с головы, как-то расколото улыбнулся, бросил вниз ушанку с башни в белесую пустоту и спросил:
– Не узнаешь меня, София?
– Конечно, узнаю, ты же…
– Нет, ты не так меня узнаешь. – Метель разметала его пепельные волосы. – Ты узнаешь во мне кого-то еще, кроме меня?
Догадка блеснула в ее глазах.
– Ты следил за мной… нет, ты вскрыл мои пароли, вот почему ты здесь! Браво, браво, Сереженька!
Он затих и, набухая, будто увеличиваясь в размерах от слова к слову, произнес:
– Я – мир от мира, что станет новым миром. Я – тьма, которая родила свет, я – тот предел, за которым начинается беспредельное. Я – сердце, что бьется раскаленным солнцем. Я знаю будущее и прошлое, которое снова станет будущим. Я – Абраксас Йах.
Молчание. В баке слышалось падение снега. Метель ослабла. Небо прильнуло серыми ушами к ним двоим.
– Ничего не скажешь?
– Зачем? Зачем был этот маскарад? – прошептала София.
– Просто я люблю тебя, а ты презирала меня, незаслуженно. Ты полюбила Абру, а теперь оказалось, что твой возлюбленный – часть твоего нелюбимого. И неужели ты действительно думала, что я допущу твою смерть? Я? Допущу твою смерть?
– Ты больной. Просто больной.
Сергей сделал движение, София отшатнулась от него, он продолжал настигать ее, говоря, что любит ее, что они должны быть счастливы, что все было огромной и беспричинной шуткой, которая обернулась любовью к ней, и что игра не может быть выше жизни. Откуда-то снизу послышался шум, залаяли собаки (та черно-шерстяная, которую она видела по пути к башне), в сумеречное небо поднялся свет от фар, и кто-то закричал, как будто не им: «Оставайтесь на месте! Оставайтесь на месте!» И другие голоса-подголоски засипели: «Они наверху, наверху». И башня внезапно стала громкой, и весь водозаборный узел стал суетно-живым, так что Софии на мгновение показалось, что она сорвалась с башни и все происходящее теперь – видение, которое она переживает, лежа и умирая в сугробе.
– Надо же, они все-таки нашли нас. Ну что, Софушка? Смерть и воскресение. Любовь и вечность, – Сергей протянул ей руку, – пойдешь со мной?
Она мотнула головой, попятилась, захрустела за спиной снегами.
– Чего ты боишься, Софушка? Ты боишься умереть? Или просто умереть со мной?
– Пожалуйста, нет-нет-нет…
– Какая жалость. Какой актер… Как ты вообще сможешь после такого жить? – И Сергей, засекаемый насмерть снегом, весело распахнул пальто и ступил на край водонапорной башни.
И последнее, что помнила София перед тем, как пришла в себя – в палате с треугольным, орхидеевым светом, тянущимся по полу от двери, – красивого мальчика, бросающегося с башни головой вниз, как ныряльщик за жемчугом, как что-то бесчеловечное и уверенное в своей неколебимости, как Абраксас Йах, ее Создатель.
Быть – значит умирать. Эта мысль пришла ему в голову в тринадцать лет. С тех пор в нем что-то надорвалось, будто от тяжести мысли у души открылась грыжа, но никто не думал вправлять ее, вместо этого мать равнодушно клала руку ему на лоб и спрашивала: «Нездоровится?» Он пожимал плечами и уходил к себе в спальню, чтобы поскорее зарыться среди ватманов, мелков пастели и банок с гуашевой краской, – именно там он чувствовал, что по-настоящему живет, все остальное было примраком, довеском к его жизни.