Весна и лето, а затем зима и осень, снова весна и снова лето… Почему мы вынуждены заниматься ничтожными, казалось бы, делами, ненужными – если душа и даже тело сопротивляются, но банальные мелочи приходится выполнять день за днем, хоть и через силу? Работать, к примеру. Скромная, невысокая женщина средних лет с несколько крупным бюстом (выдающимся, можно сказать)… только и было в ней необычного, что эта, может, чуть более увеличенная, чем ей бы того хотелось, грудь (с юности стеснялась и пыталась спрятаться за спинами одноклассников и трепетала на уроках физкультуры). Женщина по имени Люба. Ушла из конторы, где трудилась на благо пожилых людей. Теперь подрабатывает медицинским переводчиком; вновь устает, приезжает домой и валится с ног – к телевизору, смотрит всякий вздор. В госпитале все носятся по коридорам, словно опаздывают спасти чью-нибудь жизнь. И она бежит. Но главное, она пытается писать. В кармане карточки и карандаш – вдруг случится, что придет идея, вот так, на ходу? Или слово услышит, фразу, звук? Записывает все подряд на индексные карточки, почти как Набоков. «На такое дело решилась, а так боюсь окружающих и даже себя! – думает она и удивленно качает головой. – Эх, и куда же меня занесло опять… а ведь мечтала! Решилась описать жизнь, написать нечто значительное… А почему, к чему мне это? Славы ищу? Чем не устраивает меня… это нынешнее? А ведь чем-то не устраивает… Отчего люди стремятся к новому, к переменам, к известности? Ах нет! Вздумалось мне писать… Кто я такая? Но ведь так надо… и остановиться уже невозможно… и ждать невыносимо…»
Карточки она время от времени перебирает, поглядывает на них и пытается вспомнить: когда, почему записала? На одной – про Фроста, на другой – Эмерсон и Торо. Написано:
О чем она? Неужели все еще о Фросте? Или о себе, о своих терзаниях? Терзаниях и желаниях, мыслях о давно умершем поэте. Нет! О призраке, что после столь длительного перерыва и молчания, явился на мгновение, постоял у дверей в убежище для стариков – и снова исчез, растворился в прошлом. Когда появится вновь?
– Роберт, почему Эмерсон?.. – спросила его Люба, когда Фрост, как всегда неожиданно, явился к ней в следующий раз.
– Прекрасный поэт, великий мыслитель, мощный ум!
– Но ты не был с ним согласен? Или…
– О! Он отрицал сущность и реальность зла, утверждая, что зло есть всего лишь отсутствие добра… Слишком оптимистичен, слишком верил в прогресс.
– Эмерсон верил в судьбу…
–
– А если судьба ничего тебе не предназначила?
– Значит, надо у судьбы отобрать то, что тебе следует!
– Уж очень это напоминает советское «человек побеждает стихию»…
– А почему бы и нет? Вы, русские, знали нечто такое… Возьмем Хрущева…
Да что этот Хрущев?! То было так давно… Впрочем, Фрост тоже жил давно. Мир занят другим, миру не до Хрущева, но Фрост, очарованный «русским медведем», отправился в Россию… И с Ахматовой познакомился. Значит, Хрущев – инициатор, побудительная причина поездки. Но почему Фроста завораживал этот деятель? Вернувшись с Парижского саммита в 1960 году, Эйзенхауэр открыто назвал Хрущева «негодяем». Ну, не совсем так, он сказал
