Не исчезай полностью

«Ну, да… как запастись терпением? Ведь это должно произойти, это неизбежно, как переход количества в качество, так в школе учили, – урезонивает себя Люба и внутренне усмехается. – Возможно, дело в том, что все эти художники-поэты-писатели – обладатели незаурядного воображения не видят разницы – границы – между миром воображаемым и реальным? Но чем же тогда отличаются они – я! – от психически больных, безумцев? Люди, не способные понять, что между причиной и следствием – длинный путь. Что лишь трава и сорняки прорастают быстро, что для плодовых деревьев нужна хорошая почва, достаточно места для корневой системы, глубокое погружение в землю. И годы – для того, чтобы дерево поднялось, зазеленело, принесло плоды… Как победить сомнения в себе, откуда эта настойчивость?..»

Тот же Седжвик изо всех сил старался поскорее примириться с Фростом. Он принял его у себя в кабинете, окна которого выходили на Boston Common,[42] а затем купил у Фроста три стихотворения, которые появились в августовском номере журнала в 1915 году. Публикацию сопровождало эссе английского редактора и эссеиста Эдварда Гарнетта, который и прежде утверждал, что, со времен Уитмена, Фрост – один из самых значительных, уникальных и глубоко американских поэтов. Эссе называлось «Новый американский поэт».

«Атлантик» опубликует в общей сложности двадцать восемь стихотворений Фроста, что само по себе – выдающееся достижение, уступающее только рекорду Лонгфелло, установленному еще в XIX веке. Верил ли он в искренность этих редакторов и читателей – тех, что рукоплескали, восхваляя его стихи? Безусловно, очень хотел в это верить. Однако верил он лишь Элинор – в своей неизменности она была его самым честным, самым справедливым судьей, читателем, критиком, музой. Пытался ли отдать Кэй то место, которое в его судьбе так долго занимала Элинор? Почему именно Кэй? Потому что она принадлежала другому? Вполне возможно, что он так никогда и не смог поверить, что кто-то захочет его полюбить, пожелает принадлежать ему целиком. Зато как ревнив был, как охранял все, что принадлежало ему. Как-то один из знакомых сказал, что у Элинор нет характера, что она «никакая». Фрост взорвался и закричал: «Не смейте ничего говорить о ней! Она моя!»

– Роберт, почему тебя опубликовали в Лондоне? Как так получилось? И откуда ты знал, что успех придет?

– Так получилось, Люба. – Он хитро улыбается, и она ему не очень-то верит.

– Все твои биографы, как один, утверждают, что ты это сам запланировал, чтобы вернуться в Америку знаменитым, признанным в Англии американским поэтом.

– Ну что же делать, пусть утверждают. Им тоже надо на чем-нибудь деньги зарабатывать.

– Нет, ну правда, Роберт, скажи, как тебе это удалось?

– Пошел в издательство, предложил свои стихи, и она согласилась.

– Она?

– Она. Вдова Дэвида Натта. Смотри, Люба, это pun.[43] Ты знаешь, что такое pun? Игра слов, каламбур, шутка. Издателя звали David Nutt, почти «nut», что означает «орех» или «безумец, крэйзи». И вправду надо было быть безумцем, чтобы решиться публиковать никому не известного безработного американца. Она была француженкой, эта дама. И ни пенса она мне не заплатила. Опубликовала два первых сборника. И сделала из меня знаменитого поэта.

– Значит, ты отправился к этому Натту и сказал: опубликуй меня…

– Люба, я же объясняю, Натт к тому времени уже умер. Но я узнал об этом, уже придя в издательство: его вдова мне об этом сообщила. Имя Натта я увидел на издании Уильяма Хенли. Того самого Уильяма Хенли, друга Роберта Льюиса Стивенсона. Одноногий Хенли стал прообразом Длинного Джона Сильвера, Долговязого Джона из «Острова сокровищ».

– Но как ты решился?

– Это был тринадцатый год. Мы поселились в Биконсфилде. Домик назывался «Бунгало». Там было не очень много места. Попросту тесно. И когда я разложил все свои стихи на полу – страницу за страницей, – показалось, что набралось достаточно для целого сборника.

– А кто тебе рассказал об издательстве Натта?

– Бывший полицейский, лондонский бобби, который вел колонку для T. P.’s Weekly. Он же посоветовал «Бунгало».