А вот уголок у кустов, где она часто сидела с Рассветом. С того дня рыжий ни разу не садился туда. А ведь эти колючие ветви хранили столько памятных моментов — первые чувства, начало отношений, закаты вместе. Теперь всё это утеряно, листья воспоминаний опали, и нет ничего, что можно было бы сберечь.
Даже детская, куда сестра ходила время от времени, теперь была Крылатому куда менее приятна. Там росли новые котята, те, кто через луну уже и не вспомнит, кто такая Пшеница. Королевы постепенно забудут и продолжат жить, воины станут поминать её добрым словом, только вот её это всё равно не вернёт.
Он хотел забыть.
Кот машинально взял из кучи кролика и сел. Пшеница любила кроликов, а ещё больше — охоту на них. Крылатый попытался отогнать эти мысли и откусил кусок мяса — безвкусного и сухого. Он не хотел есть, но должен. Хотя бы ради Цветинки.
— Здоров! Поделишься? — по обыкновенному тычку в бок кот сразу понял, кто к нему подсел. Он молча подвинул кролика к Завитому, и тот оторвал у дичи лапку.
— С утра ничего не ел, представляешь? — пробурчал он и продолжил с полунабитым ртом. Крылатый подумал, что, возможно, Завитому совсем всё равно на произошедшее с его сестрой. Хотя почему он должен беспокоиться? Они никогда особо не ладили… Может быть, это Крылатый сходит с ума, пытаясь удержать Пшеницу даже спустя несколько дней и одновременно избегая её, как только мог? -… не понимаю! А ты что?
— Что? — эхом переспросил Крылатый. Он не слушал сбивчивые жалобы брата и не стал скрывать этого, просто поднял взгляд. Завитой закатил глаза.
— Ты, говорю, чем занимался! И чего такой кислый? Тебя Мышеуска травами накачала?
— Я ничем не занимался, — вздохнул кот. — Никто меня не качал.
— Слушай, Крылатый, — кудряш проглотил кусок мяса и повернулся к палевому. — Я понимаю, ты скорбишь и всё такое, но когда ты планируешь прекращать это дело? Ты даже ничего не делаешь для племени!
— А ты что, следишь за мной?
— Нет, но я же вижу. И вообще, не обязательно ещё луну с кислой мордой ходить. Ну, я имею в виду… померла и померла, погрустил денёк и пошёл дальше. Что тебе с этих страданий будет?
— Тебе-то откуда знать, как я себя чувствую, — Крылатый всё ещё смотрел мимо чёрно-белой шерсти. На холме птица взлетела. Должно быть, возвращается кто-нибудь из Ветряных.
— Ну серьёзно. Какой толк от твоего вот этого недоедания и вечного молчания? Как маленький, ей-звёзды. Ты на охоту или в патруль хоть раз ходил?
— Меня не звали.
— Ну ты!.. — он глубоко вдохнул. — Так, слушай, ладно, тебе плохо. Всем, может, плохо! И что теперь, всем нам ничего не делать? Посмотри, даже Рассвет сам вызывается на охоту постоянно, а ведь он её парой был и тоже скорбит!
— Если меня включат в патруль, я пойду. Не кричи, пожалуйста.
— Я не кричу! — фыркнул Завитой. Он ещё пару секунд смотрел на брата и продолжил спокойнее. — Ну, в конце концов, у тебя всё ещё остались родители, друзья. У тебя даже есть брат, а ты жалуешься.
— Ты ей не замена!
Будто что-то подбросило Крылатого, и он впился взглядом в глаза Завитого. Вспышка случайной ярости заставила его прижаться к земле почти в боевой стойке. Кот едва сдерживался, чтобы не зашипеть. Невыносимо. Его бесил Завитой, бесили его слова и его манера разговора. Когти сами собой вцепились в траву. Невозможно. Как он может говорить о ней так, будто Пшеница была пустым местом?! С чего вбил себе в голову, что может заменить её? Невероятно раздражает!
— Что, хочешь поругаться и со мной тоже?
Эта фраза окатила Крылатого ледяной водой, и он с размаху сел.
«И со мной тоже?»
Он зажмурился — но перед ним, как наяву, появилась обиженная разозленная Пшеница, убегающая прочь. Он открыл глаза — его ослепил дневной свет. Нет. Он не должен был. Он ведь не мог…
Он своими лапами сгубил сестру, так ведь?
До этого кот не видел ссору в таком свете, но теперь картина проступила так чётко, что перехватывало дыхание. Его ужасная выходка. Спор. Побег. Падение с обрыва. Пшеница погибла из-за него.
— Э-э… ты там нормально? — пыл брата явно поубавился, теперь его голос звучал скорее обеспокоенно. — Эй!
— Прости, — выдавил Крылатый. «А ей я не успел сказать. Я мог бы сразу остановить ссору. Я мог бы извиниться и уступить. Мог бы задержать её, когда она убежала. Я мог спасти её — но не сделал этого».
— Да ладно, я сам погорячился, — пробурчал Завитой и на всякий случай отступил на шаг.
«Ну да, теперь он не знает, что со мной делать. Он боится меня? Или презирает за то, что я сделал?»
— Ладно, не буду на тебя напирать, делай, что сам решишь, — наконец сказал воин и оглянулся. — Хочешь, грусти, твоё дело. Ну, я пойду.?
— Иди.
«Уходи от меня. Разве я заслуживаю утешения даже от тебя? Я отправил Пшеницу на смерть и ничего не сделал, чтобы её остановить».
Чувства внезапно нахлынули в пустую грудь. Боль, ярость, вина. Тоска, грусть, пустое сожаление. Крылатый скорчился на земле. Его давили эмоции. Он только что понял — нет, осознал в полной мере — что именно произошло.
— Эй, Крылатый, ты в порядке? — окликнул кто-то. Он не ответил. Голос приблизился, и чья-то лапа потормошила его. — Крылатый!