И снова дорога. Снова сорок минут по залитому солнцем шоссе, на встречу ветру. Иногда я думаю, что вот так с удовольствием провела бы не один день, а может и всю оставшуюся жизнь — ехать, куда глаза глядят, встречая новых людей и новые города. Наверное, в этом есть особая романтика. На пассажирском сиденье лежат документы, наспех составленные криминалистами. Подробный отчёт я получу к вечеру.
Рамлоу спит, точнее, делает вид, что спит. Лежит на скамье, сбросив постельное бельё на пол. Руки под головой. Максимально расслаблен, но эта расслабленность обманчива. Я вижу, как учащается его дыхание и еле заметно вздрагивают ноздри. Если человека от животного отделяет несколько миллионов лет эволюции, то некоторых от зверья отделяет лишь внешний вид.
— Где Мэри Форест, Рамлоу?
— Кто? — делает вид, что не понимает.
Садится на скамье, лениво потягиваясь, но я вижу, что он толком не спал, и теперь внимательно изучает меня из-под полуприкрытых век.
— Вас видели вместе в Три Ривер. Ты увязался за ней после смены. В доме её нет. Муж в командировке, — спокойно констатирую, раскрывая папку и показывая ему фотокарточку девушки.
Смотрит секунду-другую. Чешет затылок и вдруг узнавание вспыхивает в светло-карих глазах.
— Я не понимаю, о чём ты… А… Это та официантка из Лив Оак? Без понятия.
Меня внутри распирает от ярости на него и злости на саму себя. Как же так? Не понять, что передо мной, возможно, стоит тот, за кем я гоняюсь почти три года? Возможно, убийца моей сестры? И я так любезно обходилась с ним всё это время… Хочется вдавить его бесстыжие, волчьи глазёнки в череп.
— Вспомнил, значит… Что ты с ней сделал? — пытаясь удержать гнев в узде, спрашиваю, не слишком надеясь на честность.
— Я и пальцем её не тронул. Почти… — ехидная ухмылочка.
От нее у меня внутри всё сжимается. Как же он гордится собой, бахвалится. Любуется самим собой даже сидя за решёткой. Самый настоящий отморозок. Такому подавай большую сцену и толпу зрителей, чтобы мог выплеснуть весь нерастраченный потенциал, обаять толпу бешенной энергетикой, завести и поднять на погромы и мародёрство. На большее у него не хватит фантазии. В Европе он был бы неплохим пушечным мясом революций.
— Что это значит?
Приставляю стул. Спина устала, ноги гудят. Поворачиваю его спинкой к заключенному, создавая между нами дополнительную стену и сажусь, словно на лошадь. Так мне морально комфортнее, чувствовать себя отделённой от этого психа двумя решетками. Пусть даже одна из них воображаемая.
— Считаешь, что я её убил? — отвечает вопросом на вопрос, склоняя голову чуть набок и быстро ударяя обеими руками себя в грудь.
В этот момент я ловлю некоторое сходство в поведении с моим отцом. Он — урождённый итальянец, и эти экспрессивные манеры мне знакомы не понаслышке. Как и горячий темперамент.
— Считаю.
— А как же презумпция невиновности? — Рамлоу внезапно хмурится, поджимая и без того тонкие губы. Кожа на скулах натягивается, и кажется, вот-вот лопнет. — Пока не доказана вина, обвиняемого нельзя считать виновным, не?
О какой презумпции невиновности может идти речь, если у него руки не то, что по локоть, он сам весь в крови по уши, и ему не может быть доверия. Таких как он необходимо усыплять, словно бешеных собак — без сожалений.
— Не в твоём случае, Рамлоу. Единожды преступник — всегда преступник.
Мужчина обходит камеру по кругу, держа руки на поясе и что-то разглядывая на потолке. От него жаром расходится энергетика негодования, злости и чего-то ещё. Кажется, будто ещё немного и его разорвёт на куски от ярости.
— М-м-м, обожаю кривую логику. Может, я встал на путь исправления, осознал всё и хочу начать нормальную жизнь? — язвит, останавливаясь недалеко от меня.
Скольжу взглядом по узору татуировок. Защитные амулеты, обереги… Странный фетиш. Хотя каждый сходит с ума по своему. Наверное, ему кажется, будто это поможет отгородиться от чего-то. Но точно не поможет избежать наказания.
— Нормальную, это какую, Рамлоу? Жена, семья, пятеро детишек и барбекю по выходным? — откровенно говоря его слова вызывают у меня смех, не больше. С таким послужным списком, с этой ебанцой в глазах ни одна нормальная женщина не согласится связать с ним свою жизнь, — не выйдет. Ты — убийца. Был и всегда им будешь, не смотря на то, что Председатель Совета Безопасности подчистил твоё дело и дал тебе индульгенцию.
— Инд… Что? — морщится, словно встречает в слове иголку.
Стоячая волнистая челка возмущенно вздрагивает, когда он встряхивает головой, словно требуя объяснений.
— Помилование, — приходится просветить неуча, — где девчонка, последний раз спрашиваю тебя.
— Или что? Что ты мне сделаешь?
Меня неимоверно бесят такие самовлюблённые, самонадеянные ублюдки, как Рамлоу и я жалею, что не могу съездить ему по лицу просто потому что захотелось. Только дайте мне намёк, что этот псих причастен к исчезновению хоть одной из девушек, я лично повешу его как в старину — на воротах. На въезде в город, за яйца. За его чёртовы сморщенные седые яйца! Клянусь всем святым, клянусь своей жизнью.
