Мы перелезли через стену и уже через полчаса подходили к набережной. Дул мистраль — было холодно и неуютно. Говорить мне не хотелось. Я не люблю ситуаций, когда нужная информация поступает ко мне случайно и уж тем более, как сегодня, по магическим каналам. Это говорило о том, что в ходе расследования я что-то пропустила, была недостаточно внимательна к деталям. «Короче, лопухнулась ты, мать!» — честно призналась я себе. Процесс признания своих ошибок для меня всегда мучителен. Привыкшая во всем и всегда быть первой, я с трудом признавала чье-то превосходство — Кирьянов не в счет! — и тяжело переживала свои неудачи. В таких ситуациях мне лучше всего помогала физическая нагрузка, которая снимала напряжение и облегчала душу. Мотоцикл сейчас был для меня спасением. Я с трудом сдерживалась, пока мы на небольшой скорости ехали по городу. Но как только мы выбрались на автотрассу, я со словами «Эх, прокачу!» вывернула ручку газа и выжала предельные 130 километров в час.
В Бандоль мы въехали на рассвете. После бешеной езды я успокоилась и, несмотря на бессонную ночь, ощущала прилив сил, которые надо было срочно направить в нужное русло, пока они не снесли плотину здравого смысла. Анатолий словно чувствовал, что происходит со мной, поэтому не донимал меня вопросами, давая время прийти в себя.
— Я так думаю, что за бессонной ночью последует бессонное утро, — предположил он, когда мы подходили к причалу, у которого стояла наша яхта.
— Ваша прозорливость делает вам честь, сударь. — Я окончательно оправилась, и ко мне вернулся мой обычный шутливый тон.
— Тогда, сударыня, надеюсь, вы не будете иметь ничего против водных процедур и плотного завтрака, — подхватил его Анатолий.
— В другой раз я бы поспорила, но этим утром, сударь, мне хочется сделать вам что-нибудь приятное.
— Я принимаю вашу жертву, сударыня, и приглашаю вас на пляж.
Так, дурачась, мы дошли до пляжа, который находился недалеко от того места, где была пришвартована яхта.
В этот ранний час пляж был пуст, и это придавало ему особую прелесть. Я быстро разделась и с разбегу вошла в воду. Волна подхватила и понесла меня. Однако плыть по воле волн ни в прямом, ни в переносном смысле я не умела, поэтому, сопротивляясь ритму, задаваемому морем, поплыла своим любимым кролем в собственном ритме, который задавали мои руки.
Когда я вышла на берег, Анатолий был уже там. Он молча подошел ко мне и поцеловал. Я ответила. «Женщина я или не женщина», — тотчас же мысленно оправдала я и свой, и Толин поступок. Но внутренний голос тотчас же возразил: «Не женщина, а детектив».
— Толя, а как французы называют полицейских? — разрушая идиллию, спросила я.
По всему было видно, что мой лингвистический интерес шел вразрез с романтическим настроением Анатолия, но военное положение, в котором мы находились, диктовало свои условия, и их надо было учитывать. Первым делом у солдата должно быть что? Самолеты. Ну, а девушки, даже такие славные, как я, уж потом. Поэтому я сделала вид, что самое важное для меня в этот момент — получить исчерпывающий ответ на заданный вопрос.
— Да как только не называют! Те, кто относится к полицейским с уважением, называют их ажан или по-русски агент. Когда-то давно их звали муш от французского
— Держу пари, что я переведу это выражение! Легальная федерация идиотов в касках!
— Совершенно верно. Но и это еще не все. Есть у французских полицейских еще одно прозвище — пуль (
— Я бы предпочла, чтобы меня называли ажаном, хотя кто же меня спросит.
Разговор о французских полицейских окончательно развеял романтический флер (что и требовалось!). Мы оделись и вернулись на яхту.
Я сидела в шезлонге на палубе в позе Шерлока Холмса, занимающегося дедуктивными умозаключениями. От Шерлока меня отличало отсутствие трубки, но в остальном — сосредоточенный взгляд, сдвинутые к переносице брови, застывшая поза — я была точной копией своего знаменитого коллеги. По крайней мере, мне так казалось.
С помощью этой позы я пыталась извлечь пользу из открытия, сделанного на кладбище в Кассисе, и вписать вывод в логическую цепочку фактов. Итак, Алекс Миро, или Александр Миронов, был русским. Далее логично было бы предположить, что он хорошо знал русский язык. Но тогда почему он это скрывал? Почему изображал из себя стопроцентного француза не только в России, но и здесь, во Франции? Что за тайна была в этом отречении от своих корней?
