Все, что пока можно было узнать про французский препарат, я узнала, с соседками разговор откладывался в лучшем случае до вечера, а в худшем — до утра. Образовавшееся свободное время я решила потратить на то, чтобы расплатиться с долгом, который тянул меня за душу. То, что я собиралась сделать, расплатой было назвать трудно, но в данной ситуации это была единственная возможность остаться честной в отношении взятых на себя обязательств. Речь шла о ларце с магической головой, который в настоящее время покоился на дне великой русской реки. Доказательством тому был дневник Ирины Александровны Мироновой. Его-то я и захотела отправить на адрес французского филиала Верховного рыцарского ордена Храма Иерусалимского. Невесть что, но так будет честнее, нежели исчезнуть и как следует не отблагодарить людей за свое освобождение.
Я взяла дневник, еще раз перелистала его и села за стол писать сопроводительное письмо. В нем я рассказала об обстоятельствах, при которых дневник оказался в моих руках. Через час письмо было готово. Вместе с дневником я положила его в большой конверт, на котором написала адрес, переданный мне еще в Париже русским консулом, — на всякий случай.
Почтовые отделения в Тарасове были похожи на бермудские треугольники, которые засасывали в себя время жителей города. Казалось бы, чего проще, пришел на почту, отдал бандероль или посылку, заплатил деньги и получил квитанцию. Нет, в Тарасове все было не просто. Прежде чем что-то отдать, оплатить и получить квитанцию, надо было отстоять в душном помещении огромную очередь. И это обязательно. Мне даже казалось, что в почтовом управлении была специальная служба, которая планировала работу отделений так, чтобы человек отстаивал в очереди не менее часа и уходил оттуда счастливым.
На этот раз на почте был аншлаг, и вместо ожидаемого часа я простояла в очереди два. Зато и вышла оттуда в два раза счастливее, чем ожидала, и сразу же захотела это отпраздновать. Ленка была далеко, Андрей лечился пивом после вчерашнего, предусмотрительно взяв отгул, а честный мент Гарик Папазян со светлым словом «праздник» как-то не вязался. «Значит, массовое гуляние отпадает, — подумала я. — Ну, и хорошо. Обойдемся без демонстрации».
Двойная порция счастья, как хорошая доза адреналина, призывала к действию и настоятельно требовала каких-либо свершений. Но поскольку до вечера вершить было особо нечего, а душа жаждала подвига здесь и сейчас, я села в «девятку», которая, как верный пес, ждала меня на солнцепеке у дверей почты, и отправилась к Светке.
У Светки, как на почте, тоже был аншлаг, но я входила у нее в разряд вип-клиентов, поэтому обслуживалась вне очереди.
— Ну, что? Преображаемся до неузнаваемости? — с ходу спросила Светка.
— Да! Но на этот раз никаких париков и накладных ресниц, — произнеся это, я внутренне содрогнулась, на секунду представив масштабы возможной катастрофы, но жажда подвига делала меня решительной и бесстрашной. — Сегодня я хочу быть естественной и очень красивой.
— И для кого эта неземная красота?
— Светка, не поверишь! Для себя любимой.
— Ну, для себя, так для себя, — поставила точку Светка и решительно взялась за ножницы.
Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как воплощается в жизнь самый зверский из моих замыслов. И правильно сделала, потому что после ножниц Светка так же решительно взялась за кисточку и краску. Насколько я успела заметить, краска была радикально черного цвета. Я попыталась остановить приятельницу, но сделать это могло только цунами или, в крайнем случае, небольшое землетрясение. Я с надеждой посмотрела за окно, но там не было никаких признаков природных катаклизмов. Светка между тем уже добралась до моих бровей и ресниц и с воодушевлением мазала их такой же радикально черной краской. Я уже потеряла счет времени, а Светка все никак не могла остановиться. Высушив волосы и смыв краску с бровей и ресниц, она взялась за лицо. По утрам я тратила на макияж не более пяти минут, считая, что этого вполне достаточно. Светка же, поджав от усердия губы, творила не покладая рук в течение часа и только после этого, отступив на несколько шагов и придирчиво осмотрев получившийся шедевр (именно так и никак иначе Светка называла продукт своего труда), развернула кресло, в котором я сидела, к зеркалу и скромно отошла в сторону в ожидании заслуженных комплиментов.
Когда я попыталась разглядеть свое отражение в зеркале, я его там не нашла. Зато там была незнакомка, как две капли воды похожая на молодую Одри Хепберн, с короткой стрижкой и оленьими глазами. Незнакомка явно была довольна своей внешностью и крутила головой, рассматривая себя со всех сторон. Я открыла рот, чтобы возмутиться дурацкими штучками, на которые Светка была мастерица, но тут до меня дошло, что никакой Одри Хепберн в салоне нет, а в зеркале мое собственное отражение.
— И что мне теперь с этим делать? — спросила я, обращаясь к Светке.
— Да все что угодно, — невозмутимо ответила та. — Это уже не мое дело.
