Ей было трудно смотреть на это место даже спустя двадцать четыре года, но Хельга держалась. Только рука сильнее стискивала плечо ребенка, а перед глазами все плыло, будто в бреду. То, что она пережила, когда была едва ли старше Куда, оставило неизгладимый след и в душе, и в сознании. В тринадцать лет она потеряла все: поселок на самой окраине, в котором она жила с родителями и двумя старшими сестрами-двойняшками, был сметен огнем всего за ночь, и виной этому оказался поджог одного из домов. Хельга до сих пор помнила, как на ее глазах горели заживо родные. А она, сидя на снегу, могла только в оцепенении смотреть на огонь и слушать их крики. На пару с истекающей кровью сестрой. Только они сумели выбраться через решетку на окне — входную дверь уже объяло бушующее пламя.
И сейчас, стоя на давным-давно остывшем пепелище, которое почему-то до сих пор не снесли, Хельга опять услышала их голоса, зовущие на помощь, и закрыла уши руками.
— Знаешь, Куд, а ведь я даже с твоим отцом не смогла сюда приехать… Только рассказала ему. Это было двадцать четыре года назад, — говорить ей было трудно, но необходимо, чтобы голоса не затмили разум, и Хельга боялась замолчать. — Тоже зимой, но в декабре. Здесь жили твои бабушка с дедушкой. И две тети… Когда-то, — она поморщилась и пошатнулась. Куд смотрел на мать, не решаясь до нее дотронуться — она строго-настрого запретила к себе прикасаться: боялась, что снова ударит сына. — У нас всегда не все было в порядке, знаешь ли. Двое из семьи страдали шизофренией.
Хельга сделала шаг к руинам когда-то уютного дома с вишней в саду, но, не пересекая границы двора, присела на корточки, когда ноги подкосились и ослабли. И замолчала, все еще зажимая уши руками и глядя на дом. Куд остался топтаться на месте, борясь с желанием прекратить все это и просто вернуться. Хотя бы в отель.
— Мама и Хильда, — продолжила Хельга, — сгорели вместе с отцом. Мы с Тильдой выбрались, но сестра не выжила — ожоги. Я помню, как в мою палату ворвалась медсестра и сказала об этом… В тот же день меня забрали в психушку, а потом переправили в другой город. Так говорят, я не помню. Я вообще ничего, кроме огня, криков, запаха гари и горящей плоти, не помню… С тех пор я не возвращалась сюда. Даже с Тиммом.
Женщина закусила губу и, погрев дыханием руки, полезла за сигаретами, попутно сильнее кутаясь в куртку. Она едва ощущала границы собственного тела, но ясно чувствовала чуть испуганное спокойствие сына, застывшего позади. Куд подпростыл и дышал ртом, постоянно шмыгал и кашлял — это отвлекало от голосов в голове. Давно она их не слышала. С тех самых пор, как увлеклась когда-то наркотиками и прогнала их.
Куд, наконец-то понявший, почему Хельга так боялась огня, почему яростно отказывалась зажигать свечи, когда отключали электричество, оглядел мать с ног до головы. Все встало на свои места. Получив молчаливое разрешение — лишь опущенные веки и слабая улыбка, — мальчик толкнул боком ржавую калитку и несмело зашел в опустевший и давно разворованный двор. Сердце колотилось то ли от страха, то ли от волнения, и Куд крутил головой, стараясь запомнить каждую деталь. И черный дом с обвалившейся крышей и пустыми окнами, и заросший сад, покосившиеся воротца. Взгляд зацепился за не видную с улицы припорошенную цепочку следов, ведущую за угол, к входу в дом, и Куд, еще раз оглянувшись на Хельгу и дождавшись ее бездумного машинального кивка, погреб ногами по еле видным ямкам. Когда они закончились — внезапно, будто кто-то передумал идти дальше, — под ногой хрустнуло, и, сделав шаг назад, мальчик, откопав сугроб, увидел замерзшие цветы. Букет, возложенный на порог бывшего дома. Судя по всему, на годовщину гибели семьи его матери.
«Мы с Тильдой выбрались, но сестра не выжила… Я помню, как в мою палату ворвалась медсестра и сказала об этом… С тех пор я не возвращалась сюда», — прозвучал голос Хельги в его голове. Куд сделал еще шаг назад, а потом, с трудом подобрав букет и зажав подмышкой, неуверенно вернулся к скрючившейся на снегу Хельге, в душе ощущая прилив надежды.
— Мам?..
Эммет без вопросов отстоял остаток смены Ивэй — Надя, пересказывая события, выглядела донельзя растерянной, но мужчина даже со сбивчивого рассказа коллеги понял всю картину целиком. Вечером он провел с детьми воспитательную беседу и, как ему показалось, даже успокоил их. По крайней мере, Нина перестала грызть ногти, а близнецы — донимать девочку и отца расспросами о няне, Ивэй и Джонатане. Вот только на ночь дети дружно попросили его остаться, и Эммет не смог им отказать. Ему, облепленному со всех сторон сопящими не-людьми, уснуть удалось с трудом: голова была занята вовсе не работой и бытовыми вопросами. Мужчина впервые сильно беспокоился о Ферретах. И о Сааре, добродушной и ворчливой няне, работавшей с Ниной еще до заморозки проекта.
На следующий день Эммет понял, что разговор с Джонатаном закончился плохо, едва увидев напарницу, жующую завтрак в одиночестве. Ее мужа нигде не было видно.
