Операционная, яркий свет, бледное лицо. Я сжимал кулаки до хруста, сердце заходилось в бешеном ритме и замирало до полной остановки, зубы скрипели и мысленно крошились. Яну погружали в медикаментозную кому, подключали искусственную вентиляцию легких, готовили ко сну.
— Не бойтесь, Мирослав Константинович, — тихо произнес главврач, — это абсолютно безопасно. Она просто спит.
Я повернулся и смерил его стеклянным взглядом. Глаза пустые, я ощущал это: когда мне страшно, а рядом чужак — только так и нужно. Завтра важная операция, затем период восстановления и только потом можно будет расслабиться — ее сердце будет биться до старости для нас обоих.
— А доченьку вашу выходим, — меня, кажется, пытались подбодрить и утешить.
Я перевел взгляд на неонатолога за стеклом: он поместил совсем крошечный сверток в больничной пеленке в кувез.
— Она не дышит? — метнул взгляд в главврача. Почему младенца тоже подключали к ИВЛ?! — Почему?!
— Мирослав Константинович, малышка родилась недоношенной: легкие не до конца раскрылись, незрелая нервная и пищеварительная система.
Я начал хмуриться. Нет уж! Девочка должна чувствовать себя хорошо. Ее мама так рисковала ради этой малышки. Яна обязана проснуться и взять ее на руки!
— Вы только не нервничайте: степень недоношенности не критична, выходим! Через пару недель и дышать и кушать сама будет.
— А что она будет есть?
— Грудное молоко через зонт.
— Чье? — не понял… Она должна питаться молоком матери!
— В отделении много рожениц, а в первые часы жизни малышке хватит десяти грамм.
— То есть вы возьмете молоко каких-то чужих женщин?! А они здоровы? У них есть справки? СПИД, ВИЧ, гепатит и бог знает какой заразой?! — завелся не на шутку. Пока Яна не могла дать свою материнскую любовь и заботу, за этого ребенка отвечал я! Каюсь, мне пока сложно почувствовать себя отцом для этой крошки. Не поэтому что в ней какая-то чужая кровь, просто я слишком переживал за Яну. Сейчас в моем сердце не было места для кого-то еще. Только она. Все отошла на второй план.
— Уверяю вас, что наши роженицы здоровы и обследованы, — главврач тоже занервничал. Да, я сегодня полный неадекват. — Хотите увидеть дочь? — неожиданно предложил.
Я растерялся. Полная дезориентация. Но кивнул, послушно двинувшись за ним. Мы оказались в отделении детской реанимации: здесь было тихо, тепло и пахло кисленькой сладостью.
— Добрый вечер, Станислав Григорьевич, — засуетилась медсестра. Возрастная, опытная, кругленькая. Такая должна любить детей.
— Малышку недоношенную привезли. Нагорная, кило девятьсот, — выдал сухие факты главврач.
Нас подвели к кувезу, где под десятком трубок, каких-то пластырей и в памперсе явно не по размеру спала крошечная девочка с русым пушком на голове.
— На последнем УЗИ говорили, что вес плода два триста, — заговорил, полностью поглощенный хрупкостью малышки. — Почему она родилась меньше?
— Иногда из-за обилия околоплодных вод и их мутности могут быть погрешности в оценке роста и веса, — ответили тихо.
— Когда моя жена сможет… — почему-то голос охрип. Девочка открыла глаза и смотрела на меня: голова на бочок, губки бантиком, личико сморщенное, но ничего, симпатичное. Маленький гномик.
— Думаю, через пару дней нужно будет пробовать сцеживаться и кормить малышку через зонт. Через неделю, надеемся, молодая мамочка приложит дочь к груди, — ответила медсестра. Я улыбнулся. — А глазюки ваши, — неожиданно хмыкнула. — Папкина девчуля.
Я тихо засмеялся. Стало приятно, хотя и невозможно. Но этой девочке нужен папа. Детям всегда нужны родители.
— Имя придумали? — медсестра разговаривала со мной так просто, что стало легче на душе. Все будет хорошо! Просто не может не быть!
— Аврора, — посмотрел на малышку. — Тебя зовут Аврора Мирославовна Нагорная.
Заря. Новый день. Свет и Надежда.
— Хорошее имя, — благосклонно кивнула нянечка.
— А можно? — дотронулся до стеклянной крышки. Не знаю зачем, но мне захотелось коснуться крохотных красных пальчиков.
— Нет, — покачал головой Станислав Григорьевич.
— Малышке нужен температурный режим, — ответил подошедший мужчина, который в операционной принимал Аврору. — Сомов Лев Игоревич, — протянул руку, — неонатолог.
Я пожал ее, затем главврачу и поблагодарил медсестру. С неонатологом мы отошли на разговор.
— Ребенок здоров? — первое, что интересовало. Я не знал могли ли проблемы с сердцем передаваться по наследству и тем более в душе не ведал, что там с генетикой у Каминского.
— Никаких патологий, угрожающих жизни нет. Недоношенность второй степени, — я слушал и кивал. — Тридцать четыре недели — это рановато, но у нас бывали и более недоношенные пациенты, — пытался подбодрить меня. — Ваша девочка вне опасности.
— Тридцать шесть с половиной, — поправил его. У меня с математикой всегда было на отлично, а эту беременность контролировал больше, чем врачи.
— Нет, — покачал головой Сомов, — после тридцати шести недель младенец с легкой степенью недоношенности. Дыхание и пищеварение сформировались…
— А вы брали кровь на анализ? — да, я заинтересовался. Неонатолог кивнул. — Какая у малышки группа?
