А за спиной его красовались на стенке мечи, ятаганы, сабли. Акиарские, лиарэйские, веруанские... Дядиного бердыша только не было - он у меня в комнате висит, Лаао же мне и отдал. Приехал тогда страшный, весь скособоченный, рука заскорузлой тряпкой замотана, а от самого разит так, что не подойдешь. Бати с дядей Киту не было, один я, мальчишка, за мужика в доме. Протягивает мне Лаао бердыш этот - лезвие длинное, острое; рийской работы, не в пример нашим топорюгам. А следом отдает кошель: доля дядькина, что тем бердышом заработать успел... Все ревут, ревут... А Лаао сел и молчит, в пол уставясь. По пути знакомых встретил, узнал, что домой спешить уже не к кому...
Лаао никогда не упоминает о Веруане, о войне. Учитель никогда не спрашивает, почему у меня над кроватью висит рийский бердыш. Не-обсуждаемые темы.
- Да ты слушаешь или нет? - сердился Лаао. - Это важно, парень! Это наша же будущая прибыль! Так вот, прямого обмена товара там нет, только через наличность. Но чтобы расплачиваться рийскими деньгами, нужно особое разрешение. А вот как его получить...
- Выясним, - соглашался я.
А сам думал: "Оссподи, был удалой вояка, а стал занудный деляга. Не хочу таким быть".
- ...сейчас стоит два имперских парусника. И на твоем месте, чем шляться без дела, я постарался бы отыскать в городе людей с них. Какого-нибудь помощника, мелкого чиновника. Улавливаешь? Допустим, ты - толмач, хочешь наняться на чужеземный корабль...
- И ненавязчиво что-нибудь выведать. Ясно. Попытаюсь, - я послушно кивал.
Но Лаао лишь хмурился, покусывая длинный ус: старший компаньон вешал ему на шею невнятное расхлябанное нечто, которое предстояло приспособить к делу. Задача, однако.
Ну, извиняйте, каков уж есть. А не нравится, учите айсарейский сами.
Я решительно поднялся.
- Если это все, позвольте откланяться: у меня назначена встреча.
Требовалось срочно и основательно развеяться.
Уллерваэнера-Ёррелвере
Я вышла из дому, едва занялся рассвет. С собою взяла Хромулю и Ремешка, дав команду "Тихо". Мы спустились к морю и долго шли, пока не покинули пределов города, и ветер не унес суетные запахи порта.
Здесь было покойно. Я отпустила щенков, и они понеслись, вздымая брызги. Взбирались на валуны, охотились за глянцевитыми крабами, бочком догонявшими отливную волну. Они, так похожие на нас, были чисты перед Всевышним, ибо собачий разум не может породить дурных помыслов.
Я вознесла Утреннюю хвалу, глядя прямо в лицо восходящему солнцу. Оно еще не успело налиться жаром, первые лучи несли лишь тепло и Господне благословенье всем твореньям Его на новый день, на продолжение жизни. Оно пало и на меня, и тогда я запела. И в песне те строки, что ночью вертелись в голове, сразу обрели свое место, раз и навсегда сложившись в цепочку образов, которую останется лишь закрепить на бумаге. Тогда всякий, чье сердце открыто, прочтя, воскресит их в том же виде, в каком они явились впервые.
Исчерпав вдохновение, я дала собакам команду держать круговое наблюдение и вошла в воду. Погрузилась с головой, смотрела сквозь стеклянистую толщу, как растворяется в воде теплый свет. Прекрасен мир Твой, Господи...
Вылезла, оделась, убрала волосы. Достала из сумки последнюю работу своего ученика: фрагмент из поэмы Лоатэттарэ. Перевод имел мало общего с оригиналом, однако прекрасно передал настроение и был в том же размере.
Вот, что сочинил мой ученик:
