Однажды, ещё в середине нулевых, к нам в клинику приехал президент Американской ассоциации гештальт-терапии.
Цена, которую мы платим за повышение профессионального уровня, – ничто по сравнению с той ценой, которую приходится платить за невежество.
Мы с ним мило общались два часа кряду. Он интересовался, как мы лечим, какие научные исследования проводим, какие технологии созданы – в общем, то, другое, третье.
Я рассказывал, он слушал, расспрашивал. А потом и говорит:
– Блестяще! Это один из лучших мировых психотерапевтических центров, – сказал, помолчал и добавляет: – Только профессия у вас вымирающая.
Я буквально потерял дар речи. Потом собрался с силами и давай переспрашивать. А он как заладил, так и повторяет – вымирающая профессия. Ну хоть ты тресни!
С чего вымирающая? Почему вымирающая?! Такой рост психической патологии во всём мире! Самоубийств – ужас-ужас! Депрессия, тревога, психосоматика…
Если мы не знаем, что задача невыполнима, мы вольны действовать так, словно это возможно.
Стал я выпытывать с пристрастием, и он удивлённо так мне объясняет (мол, это и дураку понятно) – дорогая очень профессия, она конкуренции с психологами не выдержит.
Теперь перевожу на совершенно русский язык. Чтобы подготовить настоящего врача-психотерапевта, необходимо обучить его медицине, психиатрии, психотерапии, психологии, психофармакологии, то есть те самые 10 лет. И труд такого специалиста получается золотой.
Да и мозги для такой работы нужны соответствующие, а такие мозги неизбежно будут востребованы в других областях, с другим экономическим потолком. Зачем мучиться с больным за сто долларов, если можно не мучаясь заработать десятки тысяч?
Наше отношение к работе часто сводится к тому, что мы прикладываем много усилий, чтобы срезать углы и сделать как можно меньше.
Прошло пятнадцать лет с того памятного разговора, и я должен сказать, что наш западный эксперт был прав. Люди экономят и идут к психологам, не имеющим фундаментального естественно-научного образования. Уровень помощи там заведомо ниже, но она более доступна по цене, а люди, в целом, богаче не становятся.
Раньше – лет двести назад, триста – всё было более-менее понятно в системе обмена ценностей: есть пища, есть приспособления, помогающие добывать эту пищу, строительные материалы, плюс увеселения для богатых, оружие.
Но большую часть современного продукта не пощупать. У него нет ни срока годности, ни веса. Нет каких-то чётких критериев качества, нет системы мер, которая бы позволила объективно определить, что и в самом деле красиво, что в тренде, что актуально, что обладает потенциальным коммерческим успехом и т. д. Всё становится каким-то зыбким.
И если картины Пабло Пикассо, судя по всему, ещё относительно долго не обесценятся, картины современных художников – даже знаменитых и раскрученных – за десятилетие способны совершить на аукционах весьма опасные ценовые ралли.
Короче говоря, ценность интеллектуальных, креативных, художественных «произведений» весьма условна и нестабильна. За весьма сомнительный логотип бренда крупные компании готовы платить баснословные деньги – миллионы долларов, а за прекрасную книгу могут и двухсот долларов не дать.
Дело не в инструменте, а в том, как мы его используем.
Политтехнологи зарабатывают столько, сколько лучшему редактору в издательстве или на телевидении и не снилось. Какая уж тут объективность? Прямо скажем, не слишком…
Впрочем, это данность, с которой ничего не поделать. Она может нам нравиться или не нравиться, но она такова. Реальность же необходимо принимать такой, какая она есть, – это железное правило, иначе мы уходим в пространство иллюзии и просто повисаем в воздухе.
