Когда в Москве на Каширском шоссе террористы взорвали два дома, в Клинике неврозов в Петербурге, где я тогда работал в кризисном отделении, собралась целая палата женщин, которые в панике сбежали из своих домов, будучи в полной уверенности, что именно их подъезды взлетят в ближайшее время на воздух. Вернуться в свои квартиры они не могли.
Понять это, наверное, можно. Но вот я захожу в эту палату, смотрю на моих красавиц и не могу отделаться от мысли: «Милые-родные, вот о чём вы думаете?! А если они вздумают взорвать психбольницу? Это же какой яркий ход и оригинальный!» Вот какая в этом логика – опасаясь взрыва, перебежать из одного дома в другой, не зная о том, какой из них, в принципе, более «взрывоопасен»?
Страх – это попытка предупредить несчастье. Но проблема в том, что никто из нас не знает, откуда это несчастье придёт. Случиться может всё что угодно, и от всего на свете не застрахуешься, а попытка контролировать всё вокруг – не более чем игра.
Если вы хотите быть в абсолютной безопасности, то нужно нанять машину МЧС, «скорую», отряд вневедомственной охраны – и пусть ездят рядом.
Когда ты понимаешь, что застраховаться невозможно, твой страх оказывается безработным. Ты сам от него избавляешься, как от бессмысленного, не нужного тебе сотрудника.
Если мы нигде не контролируем ситуацию, то почему нужно бояться именно самолётов или лифтов? Если уж бояться, то бояться нужно всего. Только вряд ли у кого-нибудь хватит на это силы духа.
Кто ничего не боится – не менее силён, чем тот, кого боятся все.
Не так давно я ознакомился с одним замечательным исследованием: американцам задавали вопрос – чего они боятся больше всего?
Сорок процентов респондентов ответили – публичных выступлений. Причём этот страх занял первую строчку в общем списке любимых ужасов. А вот страх смерти назвали самым страшным только 20 процентов респондентов. То есть в два раза меньше!
Возможно, если бы респондентам дали время на размышление, то соотношение цифр изменилось бы. Но в том-то весь и смысл, что страх публичности – первый, что пришёл им в голову. Значит, дело не только в том, что он сильный и распространённый, но и в том, что испытывают его часто – не от случая к случаю, а регулярно.
Каждый человек, кем бы он ни был, старается напустить на себя такой вид и надеть такую личину, чтобы его приняли за того, кем он хочет казаться; поэтому можно сказать, что общество состоит из одних только личин.
Не думаю, что американцы в этом отношении оригинальны. Вероятно, в России ситуация со страхом публичных выступлений и похуже. Ведь американцев, по крайней мере, с детства учат, как ораторствовать, а у нас другая традиция – говорить должен «старший».
Причём это касается и школы, и институтов, и работы. Когда в наших институтах просто «скачивают» рефераты из Интернета, в западном образовании приняты публичные выступления с докладами.
И это неплохо: когда тебе приходится выступать публично – нужно включать голову, и это не то же самое, что бездумно переписывать чужие мысли. Когда ты находишься «под прицелом» окружающих, ты вынужден думать о том, как сделать свою работу лучше, чтобы не выглядеть глупо.
Однажды, классе в шестом, кажется, мне поручили провести урок биологии – тогда в моду входило самоуправление, в том числе оно практиковалось и в школах. Я должен был рассказывать о каких-то улитках, сейчас уже не помню, о каких именно и почему именно про них, но это не важно.
Появление смысла подобно внезапному появлению на поверхности острия швейной иглы, пронизывающей и соединяющей несколько слоёв пережитого.
