Я прищуриваюсь и неспеша дожевываю. Опять какую-то гадость сморозил, замаскировав под комплимент. Берусь за бокал и осушаю его, готовясь к новой битве.
— Итак, я подобрела, — говорю сухо, потому что неправда, мне хочется оставаться злой. — Начнем?
— Не заставляй меня снова кормить тебя с ложечки, — Антон кидает скептический взгляд на мое недовольное лицо.
— И когда же это такое было?! — возмущаюсь я.
— Году этак в 2000.
— Мне было пять, это не считается.
— Ты оплевала меня кашей, еще как считается, — он приподнимает ложку с ризотто с смотрит на нее так, словно решает, не отомстить ли мне сейчас за годы детских обид.
Я совершенно против воли улыбаюсь. Конечно же я не помню такого, но почему-то очень живо представила.
Снова придвигаюсь к столу и берусь за пасту. Не пропадать же таким великолепным цукиням из-за моего воинственного настроя, в самом деле.
— И зачем ты меня кормил? — спрашиваю после минутной паузы, в которую успеваю накрутить и проглотить еще полкило пасты.
Антон сосредоточенно обводит ложкой края глубокой тарелки, собирая вязкий рис, и хмурится.
— Уже не помню.
Врет.
— Врешь! — тут же уличаю его.
Он поднимает на меня сосредоточенный взгляд и странно вздыхает. Как будто раздумывает, что стоит сказать.
— Тебя впервые оставили со мной. Твой отец… моя мама поехала с твоей в больницу. Ты еще не знала… думала, мы играем.
— А, — я задыхаюсь воздухом на этом простом звуке понимания.
Это странно осознавать, что он помнит гораздо больше, чем я. Что он помнит моего папу. А я — только собственные фантазии, составленные по скудному десятку его фотографий. В этот момент я ужасно злюсь на него, потому что завидую. Хотя это и неправильно.
— Ты его хорошо помнишь? — держа бесстрастное лицо, снова ковыряю пасту.
— Не особо. Только то, что вы с ним были настоящей бандой. Он тебе все позволял: и носиться по квартире с криками, и не спать до полуночи, молотя стенку ногами. Твоя мама вечно ругалась на вас, но так, шутя. Говорила: и досталось же мне двое детей, один из которых второму потакает! Помню, как прикрывал голову подушкой, чтобы заснуть, потому что мне завтра в школу, а вы устраиваете нападение индейцев на мирных переселенцев. Ну и крику было!
Антон рассказывает, рассказывает, а у меня в голове вспыхивают образы за образами. Нет, это точно не воспоминания, просто фантазия, как это могло бы быть. Но я все равно улыбаюсь. Снова накручиваю пасту на вилку, чтобы чем-то занять руки и отправляю ее в рот. И только сейчас понимаю, что ее пересолили. Сильно, сильно пересолили.
Щеки касаются теплые пальцы, мягко проводят по коже, пока я жую. Я прикрываю глаза и стараюсь втянуть как можно больше воздуха носом. Не хочу поддаваться этому сочувствующему жесту, терпеть не могу, когда жалеют, а он сейчас делает именно это.
— Дважды за вечер — рекорд, — тихо говорит Арсеньев, а я отклоняюсь от его непрошенных касаний.
Сама вытираю щеки.
Отодвигаю тарелку с дерьмовой пастой и снова берусь за вино, надеясь на дне этого бокала найти успокоение. Откидываюсь на спинку диванчика, наблюдая за движением желваков на лице Арсеньева, пока он как ни в чем не бывало, продолжает есть. Покачиваю соломенно-желтую жидкость в стекле за тонкую ножку, делаю очередной глоток. В груди горячеет. Но не тем приятным согревающим теплом, отпускающим терзания, а раздражающим слизистую огненным шаром. Хочется извергнуть его через рот и сжечь полдеревни. Наверняка именно так и рождались былины про драконов — кому-то требовалось выпустить раздирающий его изнутри огонь.
— Так значит, жена, — спокойно произношу заветное слово, лишившее меня сна накануне.
Антон, надо отдать должное его самообладанию, даже не дергается. Кладет вилку на стол, отпивает глоток из все того же первого бокала, что цедит, и только тогда произносит:
— Мы разошлись.
— Давно?
— Неделю назад.
— Потрясающе, — тихо произношу я, запрокидывая в себя остатки пьянящего напитка.
Ставлю бокал на стол, тянусь к бутылке. Пальцы сталкиваются с чужими — горячими и шероховатыми. Я позволяю им перенять инициативу. Арсеньев галантно доливает мне спасительный алкоголь, ожидая дальнейшего развития событий. Молчит.
— Ты ждешь допроса с пристрастием от меня? — снова откидываюсь на спинку дивана. На этом мнимом расстоянии — легче.
— Ощущаю себя ходящим по минному полю, все жду, где рванет, — объясняет, присоединяясь ко мне в расслабленной позе с бокалом в руке.
Так мы оказываемся почти плечом к плечу. Я не смотрю на него, ощупываю взглядом зал ресторана, его посетителей, их столы, официанта, неторопливо снующего между ними. На щеке горит след от пристального взгляда.
— И что же, долго была «жена»?
— Шесть лет.
— Шесть лет, — повторяю, как болванчик. То есть, почти сразу, как уехал… — Все было зря, — шепчу кому-то за столиком напротив. Не Арсеньеву. Ему — нет смысла. Как и не было смысла его ждать, он не собирался тогда возвращаться.
В голове миллионы вопросов: кто она, какая, как ее имя, любил ли он ее? И понимаю, как они все бессмысленны. Конечно, любил, раз повесил ярлык «жена». Остальное не существенно.
— Поссорились? — спрашиваю, наконец.
