— И все-таки ты повзрослела, — словно слыша мои мысли, говорит Арсеньев. — Не думал, что из нас двоих именно ты окажешься умнее. Но рад, что ошибался.
Он разворачивается и уходит. Его спина, обтянутая черной майкой, кажется меньше, чем я ощущала под своими пальцами. Иллюзия прощания. Все вдруг стало меньше: он, я, причины. Больше стала только черная дыра в груди, пожирающая меня с потрохами.
Я прикрываю глаза, чтобы стереть это последнее воспоминание уходящего из моей жизни Арсеньева. Это просто. Как кнопку на пульте нажать. Раз. И его больше нет.
Только чертов дождь. Который щиплет глаза.
Ангелина
Самое большое сожаление сегодняшнего утра — это забытый в ресторане тирамису.
Какого черта я не взяла десерт? Было бы чем заесть неприятную горечь на языке и заполнить пустоту, выгрызающую путь от желудка к сердечной мышце. Ненавижу субботы. Хотя бы потому, что нечем занять мысли, некуда собираться, нет повода выбраться из постели.
Но пялиться в потолок, предаваясь рефлексии, пока за стенкой радостно хохочет подруга — чистый отстой.
Спускаю ноги с кровати, задеваю опустошенную вчера бутылку вина, и она с грохотом катится по полу, сталкиваясь с ножкой стула. Все в порядке. Я не алкоголик. Я вообще бросаю.
Курить, пить, чувствовать.
Встаю на ноги, ощущая неприятную тяжесть в теле, и шаркающими шагами пробираюсь к окну. За ним любимая питерская непогода: низко нависающие темные тучи, барабанящий по карнизу дождь. Открываю форточку, и комнату тут же наполняет пробирающий до костей ветер. А вот и классический май. Я и не надеялась, что пуховик еще понадобится.
Трогаю рукой ледяные батареи и ёжусь от ощущения сырости. Пока лежала, создавалось ощущение, что кровать пропиталась выходившей из меня влагой, что застыла соленой маской на лице, но сейчас стало очевидным, что квартира просто отсырела. Надо тащить обогреватель и доставать пропахший шкафом плед. Делаю затяжной глоток воздуха, ловя себя на мысли о тепле сигареты в руках, и закрываю к чертям окно. Набрасываю толстовку прямо на полосатую пижаму и выхожу из комнаты.
Нужен горячий чай.
— Ты смеешься надо мной, — хохочет Ида, сидя на коленях своего дрыща.
Кухня, ожидаемо, занята сладкой парочкой, а картинка умилительна, как из журнала для подростков. Я прохожу к чайнику, проверяю наличие воды и щелкаю по кнопке. Они меня по ходу, даже не замечают.
— Нет, серьезно, — урчит растрепанная башка ей в плечо. — Я же родился в октябре. Значит, октябренок! И не спорь с детской логикой!
Ида снова заливается счастливым смехом, а я закатываю глаза. Теория о недалекости ума этого персонажа подтверждается. Мне никогда не понять, чем он ее взял.
— И до скольких лет ты так думал? — Ида запускает пальцы в белобрысую шевелюру своего парня и взлохмачивает его еще больше, любовно заглядывая ему в глаза.
Господи, лучшем б я в комнате сидела.
— Ну, лет до десяти точно. Потом сморозил как-то за обедом эту фигню, и папаня на пальцах объяснил, почему я не в него пошел интеллектом.
Я не вижу лица подруги, но живо себе представляю это ее классическое сочувствующее выражение. Боже, она обожает собирать вокруг себя морально покалеченных людей и лечить их. И этот не исключение.
«Только не соситесь, только не соситесь» — молюсь, наблюдая, как они трутся носами.
Тянусь к пеналу и, громко звеня чашками, оповещаю о своем присутствии.
— О, здоро́во, Мегера, — выглядывает из-за плеча подруги дрыщ.
— Демонюга, — приподнимаю чашку в приветствии.
— Вова! — тычет дружка в плечо Ида. — Хорош. Доброе утро! — обращается уже ко мне, сползая с колен своего парня. — Завтракать будешь? Я там сырников сделала, — кивает на сковородку.
— Ты лучшая, — со вздохом признаю я.
А этот альтернативно одаренный ее у меня отбирает.
Заливаю пакетик чая водой, кладу сахар, достаю тарелку, накладываю сырники и сажусь напротив этих двоих, тихо и раздражающе перешептывающихся в моем присутствии. Отстойнее утра и не придумаешь.
— Ладно, я пойду собираться, Заюш, — наконец, встает из-за стола дрыщ. Наклоняется, оставляет смачный поцелуй на рыжей макушке подруги и вальяжной походочкой направляется в их комнату.
Боже, кажется, я официально признала нас шведской семьей.
— Я помню, вы съезжаетесь, — бурчу, отламывая вилкой кусок сырника. — Но не кажется ли тебе, что накануне можно немного пожить отдельно для остроты ощущений?
— Мы тебя бесим, да? — участливо склонив голову, спрашивает Ида.
— Не то, чтобы бесите, просто глядя на ваши обнимашки вздернуться тянет.
Подруга одаривает меня классическим прищуренным взглядом и выносит вердикт:
— Что-то случилось, да?
— Да как сказать… — запихиваю в рот завтрак, чтобы дать себе возможность собраться и ограничиться сухими фактами, а не выдать эмоциональную тираду о мужиках и их прямой связи с дерьмом.
Ида терпеливо меня ждет.
— Сломала нос Державину, освободила Вилли-Арсеньева(отсылка к фильму «Освободите Вилли — прим. автора). Заключила неплохую сделку на работе, — равнодушно пожимаю плечами.
