— Как воевать, так моя была. А теперь, значит, и плюнуть можно. Печаль, да какая! А говоришь — не моя.
Донцов распрямился, расстегнул ворот гимнастерки: было жарко. В стекло с зудением билась оса.
— Зря не плюнули бы… Дальше. Она тебе сказала, что вроде бы ходит кто-то.
— Знаете что, пошли-ка вы к чертям со своим разговором. Едем и, где надо, поговорим. Там разберутся.
— Да ведь и там отвечать надо, — сказал Донцов.
Вошла Настенька с тарелкою земляники. Поставила тарелку на стол.
— Ребятишки из леса шли, у них и попросила.
— Женщина ты хорошая. И жаль тебя, ей-богу, — проговорил Донцов.
Запахло земляникой, душисто, горячо, как из-под травы где-нибудь на лесной гари.
— Пахнут-то как! — проговорил Фомин, будто бы даже недовольный, что так пронзительно пахнут ягоды.
Настенька улыбнулась.
— Пробуйте.
Донцов взял за черенок ягоду, отлепил от нее зелено-красный в соку лист.
— Лесная… Люблю! — Донцов кидал в рот ягоды, давил языком и сосал. Придвинул тарелку Фомину. — Пробуй!
Фомин сглотнул слюну и повернулся к Настеньке.
— Один вопрос к тебе… Он в ту ночь, когда их схватили, у тебя был?
— Да… Я ждала его.
Фомин так и вскочил со стула.
— Ждала! Он заранее тебе сказал, что будет?
— Да… Нет, — Настенька вдруг растерялась, не знала, как сказать, боялась, что одним случайным словом все и погубит.
— Так да или нет? — потребовал Фомин.
— Да… Нет… Нет!.. — наконец решительно ответила Настенька.
— А сказала — ждала. Как же это выходит? Верить-то чему?
— Да я его все время ждала. А перед этим был он в Поляновке и сказал, что как-нибудь на ночь зайдет. Я и ждала.
Тут Донцов спросил Настеньку, да так спросил, что потом говорили, что участью менее тяжелой мог бы отделаться Поярков.
— Для полной правды спросить хочу: ты кому-нибудь говорила, что он зайдет? Говорила ты кому-нибудь? — повторил Донцов и уж глаз не сводил с Настеньки, зная, что сейчас все может и решиться, запутать все дело может, запутать, если даже все свалит на какую-нибудь мертвую сволочь. А может, так и было, что сказала кому-нибудь!
— Нет, — ответила Настенька.
Донцов так пристукнул по столу кулаком, что на горлаче с квасом затряслось блюдце.
— Значит, нет?
— Нет.
Павел слушал с опущенной головой. Он и не понял, что случилось и какая надежда была.
«Могли бы посадить только, а теперь… теперь не дай бог, — подумал Донцов. — Но что я жалею? Это из-за нее, из-за Настеньки. Жаль ее, сынка жаль. Хороший мальчонка. С огорода мне мак приносил. Что отец наделал, сволочь, какое горе им сотворил!»
Настенька все еще стояла в избе: она-то почувствовала, что в эту минуту что-то случилось, по тому почувствовала, как Донцов искоса, зло и чуть не со слезами глянул на Павла.
— Ее-то не путайте, — проговорил Павел. — Я все сам расскажу.
Но Фомин остановил его.
— Постой, — и опять обратился к Настеньке. — Он сказал, что на всю ночь зайдет. Что ж, так безопасно было у вас?
— Немцы у нас еще не были, — ответила Настенька.
— А в эту ночь пришли?
— Да… Слышу, вроде бы кто ходит. Паша вышел. Тут это и случилось…
— Всех сразу схватили?
— Паша разве вам не сказал, как было?
— Сейчас скажу.
— А ты выйди пока, — сказал Донцов Настеньке. — Квасок-то какой забористый! Сама готовила?
— Сама.
Только вышла Настенька, как Донцов прошептал зло:
— Говори же ты наконец! Людей мучаешь.
— Я мучаю! Эх ты, Донцов!.. Решил я, что наши ребята встали, раз ходит кто-то. Вышел с сеновала. Темно было. Тихо-тихо. Пора бы идти, думаю. Вышел на улицу, и тут тихо. Свистнул по-соловьиному, как условились. Раз, другой, а на третий меня за глотку схватили да в рот мне кепку мою и запихнули. Немцы! Немецкие разведчики, как потом узнали. Один из них по-моему просвистел. И наши ребята идут прямо на них, а я под плетнем лежу. Тут всех и свалили. Вот где глупость-то, неосторожность. Ошибка, а не предательство! Бывало все на войне. Чего не бывало? Упал человек в траву, а сюда и ударила мина. Он же не гибели себе искал.
Развязку этого рассказа ускорил Фомин.
— Утром всех в комендатуру привели сюда, в деревню. А через два часа расстреляли. Так?
— Да, — ответил Павел.
— А ты жив до сих пор?
— Так я бежал, когда вели на расстрел.
— Это тебе дали бежать.
Павел поднялся и сказал Фомину:
— Да ты мразь после этого!
Фомин быстро развернул тряпку и показал портсигар, потускневший, тронутый ржавчиной, раскрыл его.
— Читай!
Павел поглядел на раскрытые створки портсигара и отшатнулся к стене.
— Не может быть!
Фомин медленно подносил портсигар к глазам Павла.
— Читай! Последний крик нацарапан. Читай! Или русские буквы забыл? Читай! Читай: «Поярков предал нас». Так ты бежал?
— Не может быть. Это мой портсигар. Он остался в избе, где нас допрашивали. Как он попал в могилу? Я видел, что он лежал на столе, когда нас уводили. Но как вам докажешь? Кончайте все! И так уж повезло: с сорок второго целых пять лет прожил.
Донцов убрал в полевую сумку бумаги и завернутый в тряпицу портсигар.
— Это-то в могилу не запихнешь.
— Конечно, тут вы не дрогнете.
— А ты, когда Посохина расстреливал, ты дрогнул? — напомнил Фомин.
