— Дрогнул… Потом дрогнул, как крикнул он: «Не губи!» А я уж выстрелил. Что-то сказать он хотел. Что?
Донцов вышел из-за стола.
— Задержим тебя пока. Пошли.
— Так просто: «пошли». А может, шутите? Посмеемся да раков пойдем ловить.
Фомин предупредил:
— Руки тебе не вяжем. Но имей в виду: при попытке к бегству…
— Что ж меня тогда в отряде не расстреляли, если я предатель?
— Не всё знали, — ответил Фомин.
— Вы, поди, больше знаете, чем они… А теперь по-мужски: что решили?
— Решаем не мы, — сказал Донцов. — Это другие решают.
— Так стукните при попытке, чтоб и вам и мне мороки не было.
Фомин снял ремень.
— Руки давай.
— Не дам!
Донцов вплотную подошел к Павлу.
— Свалим, слышишь…
Вошла Настенька.
— Что, уже уходите? А обедать?
— Служба, — сказал Донцов.
— А ты, Паша, куда же?
— Выясним, и вернусь.
Донцов и Фомин скрутили Павлу руки ремнем. Донцов, тяжело дыша и потирая сердце, пояснил Настеньке:
— А то боюсь я за него. Хуже б чего не наделал.
Павел рванулся, но поздно.
«При ней… связали…»
Фомин толкнул его в спину.
— Пошли.
Павел вышел на крыльцо. Народ толпился в проулке.
Павел прошел к тележке. Подбежала Настенька. Хотел обнять ее Павел, но только заскрипел ремень, которым связаны были руки.
«И обнять не дали!»
— Я обниму, Паша, милый!
Настенька прижалась к нему.
— А где же Ваня? Ваня где? — встрепенулся Павел и увидел вдруг в толпе глаза в слезах. Чьи это глаза? По косынке узнал: Любины!
Зашумели вокруг:
— Ваня где? Ваня где?
Нет Вани. За дорогой под копну забился.
Павел сел в тележку, рядом с ним — Донцов, а сзади — Фомин.
Тронулась, помчалась тележка. Настенька бросилась вслед по задымившейся пылью дороге и вдруг остановилась, закрыла лицо руками.
— Не домучили…
Люди расходились молча. Только старик Посохин стоял на дороге. Одно слово его, и остановились бы все: знал он такое, чего никто не знал.
«Да, иди, пострадай за кровь невинную, чтоб знал». И поднял руку старик, будто погрозил.
Донесся с лугов далекий Ванин голос:
— Папа… Папочка…
Он бежал за тележкой, пока ноги не ослабли, упал в пыль… Тут и подобрал его Аверьяныч.
С тех пор как увезли Павла, ни слуху, ни весточки от него.
Вот и осень подошла. Захмурилось небо. Текли по окнам слезинки дождя, и разом застужило вдруг, повалил снег на мокрую землю, на мокрую траву с неугасшей зеленью. Совсем потемнело, будто за рекой и свет кончался.
В деревне свыклись с тем, что случилось с Поярковым. Привыкли и к тому, что Арсений жил у Настеньки: не уехал он тогда. Остался работать лесничим на месте Павла.
Горько Настеньке. Но и среди горя бывают свои просветы. Как-то заехала она к Донцову в милицию: он наказал через людей приехать.
В комнате было жарко натоплено, но Донцов сидел, закутавшись в шарф: горло болело и грудь. Пил какие-то лекарства, морщился и отплевывался: «Без водчонки с перцем, видать, не открестишься».
Он уже было собрался зайти в чайную и купить, что надо, чтоб вечером и полечиться, как вошла Настенька.
— Садись! Что ж это ты? У меня вести, а ты и заехать не хочешь. Все в обиде. А я разве виноват?
Заблестели Настенькины глаза: «Весточка… от Паши весточка».
Полушалок отбросила, зарумянилась от жара. Донцов положил перед ней листок бумаги.
— Вот тебе адрес.
Схватила Настенька бумагу и, не читая, спрятала. «Через письма буду любить и жалеть!..»
Донцов сказал еще, что дали Пояркову на всю катушку.
— Молись богу! За то могла быть и «вышка».
Он проводил ее до двери. Руку протянул, но Настенька как и не видела.
Арсений неподалеку в тележке с брезентовым верхом ждал Настеньку. Одну ее боялся отпускать.
А она шла и улыбалась.
— Жив!
Она села рядом с Арсением, и они помчались вниз, к мосту.
На мосту еще холодней. Вода в реке черная, неподвижная.
— Хоть какое-то просветление, и то хорошо, — сказал Арсений.
— Да, да. Главное — жив.
Настенька забилась в угол и, закрыв глаза, подумала, как приедет она домой и будет писать письмо.
«Паша, милый! Все у нас хорошо. Скучаем только по тебе, потому что любим, любим тебя с Ваней…»
Голова ее болталась в углу трясущейся тележки.
«Паша, Пашенька, надо думать, что и так жить надо. Вот придешь, а я верю, что ты придешь, и ты верь. Что было, что видели и пережили мы! Ведь прошло же, и это пройдет. Паша, милый, люблю, люблю тебя…»
Письмо она послала в тот же день, опустила его в ящик с заметенной снегом крышкой.
Ждала ответа. Далеко он, не скоро письмо дойдет.
Отметелила зима, а ответа от него все не было.
Пахло уже оттаявшими ивами. Как он любил этот с нежной горечью, сочащийся на ветру запах!
Кап и кап — вела свой счет капель. Потом все забурлит и запенится, а сейчас, как золотинки, дороги первые выплавленные из снега капли. Кап и кап…
На огороде, в снегу, кланяясь, молится земле почернелый подсолнух.
Настенька топила печь. От пылавших дров билось зарево на стене, где портрет Павла в партизанском полушубке.
Чугунок с картошкой подняла Настенька. Кажется, забыто про все в делах и заботах.
