Подломились ноги, за стенку хваталась Настенька, сползала по стенке на пол.
Много лет прошло с тех пор, а на берегу, где когда-то провожали Арсения, как будто шумели все те же орешники с солнцем в листве, с зеленым светом.
Просинилась даль в знойном мареве. Как и тогда, был июль с выспевшими под покос травами.
На берегу стоял седой человек с котомкой, перекинутой через плечо. Ватник его обветшал, выцвели брюки, ботинки стали похожими на колодки… Это Павел Поярков. Не узнать его — так изменился.
«Вот и пришел. Что ж не иду, словно страшусь чего-то. Хочу прохожим неузнанным прийти, мертвый для всех и проклятый. Неузнанным и жить бы тут, начать все сначала».
Доносились из деревни голоса, слышно было, как отбивали косу. Звук звонко отдавался в лесу и на той стороне, за рекой.
«Говорят, замужем… Не дождалась. Но меня и нет, зарыт давно. Кого ждать? Мертвого?»
Глядел на него из-за кустов Прокопий Иванович. Он рыбку пришел половить. Притаился и вдруг руку поднял, перекреститься хотел, но опустил: не поверил в то, что увидел.
Поярков достал папиросы, спички и сосредоточенно стал закуривать. Подскочил Прокопий Иванович с папироской. Он в белой полотняной рубашке, перепоясанной пояском, в брезентовых тапочках. На голове — картуз, в тени от козырька спрятались глазки.
— Дозвольте огоньку от вашей спички.
Спичка сгорела и давно погасла, а они все глядели в глаза друг другу. Прокопий Иванович с некоторой дрожью в коленках глядел.
— Глазами прикуриваешь, — сказал Поярков.
Прокопий Иванович заложил папироску за ухо.
— Вроде бы знаком. Только того знакомого не должно быть: скончался, усоп, потому и не уверен я, что после окончания по земле ходят. Чудеса это были бы.
— Тот твой знакомый привет тебе с того света передавал.
— Ай был там?
— Рядом проходил, возле стенки.
— Как это ты ловко!
— К деревне тут выйду? — спросил Павел, хотел так спросить, чтоб уж поверить наконец, что рядом деревня, за лугом, что можно выйти к родному дому.
Прошел несколько шагов по трепке, остановился.
— Или забыл дорожку-то?
Павел обернулся. Ветер и солнце в седых волосах.
— Тебе что надо!
Прокопий Иванович показал на примятую траву у берега, под которым листья кувшинок с желтыми кубышками цветов.
— Рыбку вот поудить иду.
— Так и иди…
— Как ты смело! Не знаешь броду, а лезешь в воду. А вода тут мутненькая, и бездны под ней.
Вот и намекнул на что-то Прокопий Иванович.
— Все мутишь, — сказал Павел.
— Что ты, бог с тобой! Не в наших это силах — мутить.
— Признал?
— Рад бы признать, да ведь ты умер.
Усмехнулся Поярков.
— Шутействуешь, — и как только сказал он так, Прокопий весь как замаслился от улыбочки.
«Признал-то тебя сразу, да не поверил», — подумал он и приложил руку к сердцу.
— Ты! Господи! Воскрес, значит. Воскрес! Вот и чудеса.
— Воскрес. Люди воскресили. Пришли настоящие люди и воскресили.
— А не сломался, гляжу. Только седой, как выморозило тебя в холодных-то краях. Там был?
Прокопий Иванович вытащил из-за уха папироску. Постучал по карманам: нет спичек, забыл, а попросить у Пояркова не решился и снова заложил папироску за ухо.
— А что тут было на другой год, как тебя взяли, весною! Весною ты и пришел бы. Радость, а тебя нет, — умер. Как это ты поспешил, столько лет промаялся по загробным краям? Портсигар тогда снят был с тебя.
Поярков знал уже об этом. Когда пересматривали дело, сказали ему и о портсигаре. Обвинение в предательстве было снято.
— Вот как, Прокопий Иванович, пришла все-таки правда? А ведь ты и тогда мог мне поверить. Мог поверить!
— Мог бы, а ты сам бы разве скрыл? Нет. Не по характеру, чтоб в своей изнанке его держать. Я заявил, а Настенька выручить могла.
— Как?
— Допрос помнишь?
— Не забыл.
— Настенька твоя на допросе обронила, будто ты ей сказал, что придешь в Поляновку. А Донцов и зацепился: «А ты кому-нибудь говорила, что он зайдет? Говорила ты кому-нибудь?» Это Донцов повторил. Тебя пуля ждала. А Донцов пожалел: «Говорила ты кому-нибудь?» На мертвую сволочь могла тогда сказать и запутать все. Так и думал Донцов, что запутает и спасет, хоть от пули спасет. А она: «Нет, не говорила». Все и оборвалось.
— Не могла она врать.
— Не захотела.
— Пусть не захотела.
Что вспоминать прошлое. Хотелось знать, что ж теперь-то будет. «Замужем…» Вот как уладилось. Да ведь он сам так решил, чтоб его не ждали. Думал, как лучше: «И без меня счастлива». Он слышал, что счастлива. Мог бы и не приходить, ничего тут не изменится.
Тень облачка порябила по траве и улетела в простор к бело-зеленым березам, затонувшим до середины стволов во ржи.
«Хозяин собственной жизни. Ты знаешь, что это такое. Так вот и радуйся!»
— Замужем теперь за Арсением. Он так и остался тогда рядом с ней для утешения, — ворвался голос Прокопия Ивановича. — Будь осторожен возле них. А то счастье из гнездышка вспугнешь.
— Не чужой вроде бы.
