— Милый мой… — Эти слова вырвались с болью, не было в них желанной ласки.
Я успел пожать ее руку. Вот и все.
…Когда вернусь? Что будет, когда вернусь? Далеким казался мне тот день. Но время шло.
Я шел по перрону, на котором месяц назад оставил Таину. Спешил. Спешил в метро, на улицу… Скорей, скорей!
Дома ее не было: она должна была уехать к родителям в деревню, там, верно, и ждет меня.
Целых три дня спешки, пока не закончил свои дела.
Вот наконец я в поезде. Еду к ней.
Я не посылал телеграмму. Приеду неожиданно: так будет радостней встреча.
Не сиделось на месте. Стоял у окна, выходил на станциях. Электровоз сменили паровозом, и запахло дымом, который расстилался, тонул в лугах.
Радостна и тревожна была моя дорога. Скорей, скорей!
Вот и моя станция. Сажусь на попутную машину. Еще какой-нибудь час — и я увижу Таину.
Хлещут по бортам машины березы, вихрится на следах сорванная листва.
В вечереющих полях с розовым свечением зари кричат перепела. Смоленщина! Я помню тебя по сорок первому, помню твои дороги под сумрачным солнцем. Я пил воду из твоих родников в замшелых срубах, я ел твой суровый хлеб. Помню глаза матерей, с молчаливой скорбью провожавшие нас… И сейчас я глядел на встречных женщин: может, вот эти глаза видели меня тогда в толпе бредущих солдат.
Родители Таины жили в Лужках. Село на берегу реки. Запах сена, дыма, парного молока и хвои из заполовоженного туманом леса. Еще светло небо с бледно-зелеными, прозрачными, блескучими звездами.
Дом родителей Таины на краю улицы, у крутого берега, крыт черепицей, огорожен плетнем.
Костя колол во дворе дрова. Завидел меня.
— Федор!.. Ольга, Федор приехал! — крикнул он и обнял меня.
Из дома вышла Ольга в косынке, в ситцевом платье, светлая, легкая. Она в доме за хозяйку: отец и мать Таины уехали на два дня на совещание в город. Не было и Таины.
Я сразу почувствовал, что ее нет.
— Где же Таина? — спросил я.
— Где-то под Одессой. Чуть побыла тут и уехала к подруге недели на две, — сказала мне Ольга.
Значит, не ждала меня. А я так спешил к ней!
С Костей мы пошли к реке, затухавшей в зеленых и малиновых сумерках. От воды теплило паром. Грюнили сверчки. Так хорошо вокруг! Как избавиться от черных мыслей? Хочу жить, радоваться, а не могу: душа не дает отрады.
«Она все-таки жестока, — думал я. — Я должен не любить ее за эту жестокость. Жестока, жестока», — повторял я, чтоб убедить себя, что она жестока: так мне казалось, я скорее разлюблю ее. Но я вспомнил, какая она была со мной. «Федя, милый», — как бы шепнул ее голос, и эти слова, далекие теперь, хотелось вернуть. Самое дорогое, да так и отсечь сразу — это ведь жизнь моя, выше жизни, как огонь над свечой.
Все так просто откроется потом. Но сколько сил на раздумья тратим, чтобы в настоящем узнать про то, что еще ждет впереди.
Мы с Костей искупались в теплой, парующей вечерней реке.
— Никаких курортов не надо. Река, воздух, рыбалка, а главное — тишина, — говорил Костя, растираясь полотенцем. — Хожу за водой, колю дрова. Косил! Ты знаешь, какая это красота для нашего брата, который всю жизнь «косит» пером по бумаге! Я теперь каждый год буду приезжать сюда косить. Здесь я хоть отоспался, как-то прояснел, ей-богу, от солнца и лугов — всей этой шири. Это тебе не окошко телевизора с малокровным свечением. Влюблен, Федя, влюблен в жизнь, как никогда, и счастлив. Можешь поглядеть на человека, который счастлив невероятно. Мы с Ольгой дали слово беречь это наше счастье, не омрачать его, потому что, друг ты мой, многое зависит от нас, даже от того, как ты открыл жене дверь — угрюмо или с улыбкой. Мне кажется, что я и работать теперь буду по-другому, с этаким огнем, чтоб счастье свое доказать… А что у тебя, что ты молчишь? Что я мог сказать ему?
— А когда она должна приехать, не говорила? — спросил я про Таину: все время хотел об этом спросить.
Костя сел в траву, надел свои тапочки. Как он спокоен!
— Она с неделю как уехала. Через неделю вернется. Никуда не денется. Порыбалим с тобой. Ее отец завтра приедет, Петр Петрович. Пойдем к омуту, на окуня.
— Я должен сегодня уехать.
— Куда?
— К ней!
Костя поднялся, посмотрел за реку… Седая полынь тумана у дороги.
— Она же сама приедет.
— Ольга знает ее адрес? Адрес мне нужен был. Адрес!
— Мудрость ждет, — проговорил Костя.
— Да, когда остается только это: ждать.
— Почему? Мы иногда слишком спешим. Даже крепкие узлы со временем слабеют, и их легко развязать, а мы ломаем пальцы и зубы, рвем… Пройдешь завтра на зорьке: сердце хоть выкупается, такой воздух. Я вчера пошел, сел с удочками и слышу, как где-то телега бренчит — кто-то едет, и всё будто на одном месте. Вот, думаю, как далеко слышно. Прислушался. А это родник — ручеек от него так бренчал.
Нет, даже счастье друга не помогает! Только она могла сделать меня счастливым. Как это просто! Выйти навстречу ей, вот сейчас выйти. Но это невозможно. Мало наших желаний: неисповедима судьба, которая, бывает, так близко глядит родными глазами и жизнь твою гасит.
Мы вернулись в дом. На столе шумел самовар, стояли чайник с заваркой и чашки.
