Уже засмеркалось… И вдруг я увидел ее. Она шла с ним по берегу, с блондином в белой рубашке навыпуск.
Я встал и пошел к дороге. Качались и расплывались огни, что-то стучало под ногами и проваливалось.
«Смирись… смирись, — шептал мне голос. — Это я, твой верный друг… Я в душе твоей. Я долго молчал. Но вижу, что ты не сладишь без меня. Смирись… смирись, и только так можешь выжить сейчас, только так… Смирись».
Я вернулся в Москву и сразу же пошел на работу. Среди своих товарищей и дел, которых было много, я забывал о Таине: надо было дело делать, работать.
Но когда возвращался домой, открывал дверь, тут все напоминало о ней. Ветка вербы в банке с водой. Проросли корни, и листья давно распустились. Мы сломали ее с Таиной за городом весной, талую, с прозябшей корой. Думал ли, что эта ветка приживется для горькой мне памяти? Она и пахнет-то горько.
Что делать? Все бессильно. Только бы скорей прошли дни, и они пройдут — надо жить, жить — вот и все.
Я ходил в кино, в парк, бывал с друзьями в ресторане, жил, как все. Никто не знал, что было во мне. Может, и у других что-то было: любовь, тоска, несчастья, но каждый жил, как и я: надо было жить.
Сколько тайн скрыто в человеке!.. Он сам все разгадает, но себя никогда не приведет к общей формуле.
И вот сон мне приснился. Я эти ночи почти не спал. А тут вдруг заснул с вечера… Будто дарю ей цветы, а она в халате сером, больничном. Взяла цветы, и пошли мы с ней. Обнял я ее.
«Это моя неделя, — говорит, — потом конец…»
Обошли лужу: она по одной стороне, я по другой, и сошлись под крышей. Гляжу: какую-то железину она хочет со стены оторвать, крутит, рвет. Я подошел и оторвал. А она на холодную печку руки положила, задумалась, одинокая какая-то, красивая…
Проснулся. Ночь. Ветер словно бы раздувает звезды, они разгораются, ярче их мерцающий блеск.
В эту ночь и открылась дверь. Я услышал, как в прихожей открылась дверь и кто-то вошел.
Я не из трусливых. Но кто-то вошел и затих… Я иду в темноту прихожей, зажигаю свет… Таина!
— Федя! Ты разве дома? — испугалась и удивилась она.
Загорела, глаза с жаром южного солнца. Она обняла меня, от нее пахло ветром и морем.
— Я думала, ты в деревне. Ты там был?
— Да. Был.
— И заскучал без меня? Я так и знала. А на море было так хорошо. Я жалею, что не дождалась тебя, поехали бы вместе.
Все бы, кажется, стерпел, но не ложь. Она могла бы прижиться, эта ложь, если бы я не знал всей правды.
Ложь и предательство одной тенью себя берегут. Да я-то теперь видел, как предательство выдавало ложь.
Неужели я ее любил? Нет, теперь это другая, какая-то чужая женщина, даже глаза ее были другие: она не смотрела на меня, уходила от моих глаз; скорбны и губы — нет веселых, сияющих ямочек в уголках.
Эта встреча мучила и ее тем, что надо было лгать и прятаться. Она посмотрела на меня, так посмотрела, что все как будто и сказала глазами, а я и сам это знал. Лучше уйти, все равно куда, но надо уйти. Я стал одеваться.
— Ты куда?
Она не остановила меня. Я уже спускался по лестнице. Еще можно было позвать меня. По стене метнулась ее тень. Сейчас позовет, что-то скажет. Раскаяние иногда возвращает радость.
Она (я это чувствовал) глядела мне в спину. Неужели поняла, догадалась, что ложь ее опоздала? Она не закрывала дверь, стояла перед пустынной лестницей.
Я ходил по улицам. Город спал, было свежо, на цветах и деревьях роса. В промытом влагою воздухе ясны были редкие огни — звездочки портальных кранов, выплывали из тьмы мокрые изумрудины огоньков такси.
Остановил машину. Еду к Косте. Они уже вернулись из деревни.
Костя открыл мне дверь, босой, в трусах и в майке.
— Что с тобой? — спросил он, быстро ощупал мои руки и плечи.
— Таина приехала.
Мы прошли с ним на кухню, закурили. Я в эти дни много курил: травил никотином тоску на сердце.
— Есть будешь? — сказал Костя. — Каша гречневая. Сейчас разогрею.
— Не надо.
Вошла Ольга в халате, защурилась от света. Как спокойно переброшена на грудь ее коса.
— Ты ушел из дома?
От себя бы уйти!
— Вы уж простите меня, что я побеспокоил вас.
— Побудешь пока у нас, а там видно будет… Все-таки можно что-то сделать, — произнес Костя.
— Жизнь не переспоришь, — сказал я.
— Я позвоню ей.
Ольга пошла было к телефону. Я остановил ее.
— Не надо.
— Звонить ей не надо, — проговорил Костя. — Она знает, где искать, и сама позвонила бы. Значит, не хочет.
Мне постелили на диване. Я лег. На подвеске люстры капелькой пролилась звезда… Здесь мы встречали Новый год. Сколько радостных надежд было! Нет, в жизни никогда не знаешь, что будет. Судьба, с которой расстаемся, так и не разгадав ее.
— Тут ничего и поделать нельзя, — сказал Костя. — В таких случаях самый храбрый, умный и сильный человек бывает бессилен.
— Она любит тебя. — Голос Ольги тихий, ласковый. — Любит. Если бы не любила, сказала бы все сразу. Значит, жалеет, не все ей равно: не так-то просто от сердца тебя оторвать. Так бывает, что сделают больно, а потом еще сильней любят.
— Спи, Федор… И реки входят в свои берега, и утихают грозы.
