Тропинка огибала ольховый остров, заболоченный от родников, которым не было стока, и они глохли, ржавели, как глохнет все живое, даже мысль, не омываемая течением жизни. Холодом тянуло оттуда и гнилью, бродившей с бульканьем взрывавшихся пузырей. За островом другой берег, там лес, под тень его уходила река — вливала туда с водой клубы голубого света.
Назад шли по высокому луговому раздолу, чуть стороной от реки. Блестели на воде зеленоватые блики листьев кувшинок с лопнувшими кубышками желто-влажных цветов. Резко и чисто отражался в реке берег с травой и цветами — розовыми, белыми, красными.
Перед низинкой — место расстрела, заросшее яверем, — Лощин остановился, долго вглядывался в реку, в затуманенную глубь с черными тенями водорослей, которые неслись в быстрине — в глубинной струе, — метались и бились, казалось, билось там что-то живое.
— Ты, Иваша, говорил, жену с дочкой расстреляли.
— Не нашли дочку. Грудная была. Видно, река ее схоронила.
— Ты иди. Я пока тут побуду, — сказал Лощин и потом так жалел, что не пошел с Ивашей.
Вечером Лощин ждал Катю за клубом.
«Приходите, — сказала она. — Разговор с вами будет».
Какой разговор?
В клубе стрекотал киноаппарат, слышались крики и выстрелы.
Под берегом булькала струя, и это тихое бульканье было звуком вечного течения, на струе дрожали камыши с шорохом засыпающих стрекоз. Звезда мерцала, и не она ли отражалась в реке, не могла остановиться, как будто неслась на быстринке, оставляя зеленый, тоньше иглы, ясный след.
Сверху посыпались камешки… Катя идет… Нет… Кто это?.. Сбежала по обрывистой тропинке Дарья.
— Разбиться можно… Милая свидание отменила. Голова разболелась.
Она сбросила босоножки, походила по отмели, плеская ногами, — до того белы, словно молоко полилось в воду.
— А дальше — обрыв, — сказала она. — До дна крутит.
И вышла на берег. Держась за куст, надела босоножки.
— В гостиницу? — спросил Лощин.
— Домой. Отработала свое.
— Проводить?
— Проводи.
Она шла впереди. Тонка в поясе. Юбка колыхалась — плавно раскачивались бедра. Косынка белая облегала голову.
— Ты не подумай, что я какой-то соблазнитель. Твоя дочь для меня — как утренний свет в детстве.
— Какой мужик от соблазна откажется?
— В тебе соблазн, а в ней — нет.
— Я хитрая.
— Ты не хитрая. Мерцаешь, как ночь, а от любви папоротниковым цветом разгоришься.
— Папоротник только в сказках цветет.
— Вот и вижу, свою ты сказку не знаешь.
Дарья засмеялась.
— У Катюшки голова разболелась, а моя закружилась.
Черемуховой сыростью обдало в зарослях. Вился туман в лощине, а за рекой, там, где закатный угол, сложились плоские облака, подсвечивали луг.
— Ты сегодня где-то весь день пропадал.
— С Ивашей.
— Разве знаешь Ивашу?
— И Федю знаю.
— Феденьку… Он от второй Ивашкиной жены. А первую расстреляли с дочкой. Пьет он сильно, Иваша. Так бывает жалко его, а Феденьку особенно. Без мамки ведь. Она у нас здесь в больнице умерла. Так плакала и звала: «Где Ваня… Где Феденька? Дайте на Феденьку поглядеть…» Так бы ей звать, когда вместе были. Она из дому бежать собралась. После под снегом и узелок нашли. Сынка не пожалела, малыша. Не по уму и не по сердцу живем, так-то бывает. Иной раз люди смутят, но больше, как ты сказал, свою сказку не узнаем. Любовь, как заря, — восхищайся, молись, а взять не дано.
— С сеновала лесенку милому подают. Дано.
— Только стремимся, приближаемся желанием к красоте.
За лугом река отливала черным, а над ней накренилась береза, матово-белым свечением коры чуть-чуть подтуманивала воду.
— Красиво, правда? — сказала Дарья.
— Я ночью у окна тебя видел.
— Да уж Катя говорила мне.
— Думал, она.
— Такой, видать, свет был красивый… — загляделась за реку. — Кого же потерял тут?
— Была юность, она памятью дурманит. Сильнее были чувства, ярче, будто их вернуть можно. Потянуло сюда. Не знаю даже, как зовут ее. Только раз видел. Столько лет прошло.
— Годы проходят, недосказанное досказать хочется.
— Она тогда совсем молоденькая была, как сейчас Катя. Какая теперь, да и жива ли? Лицо ее помню… Девочка должна быть у нее.
— Девочка!
— Да, — сказал Лощин и будто бы спохватился. — Не знаю, что сейчас: может, у нее дети, муж. Мне еще одно главное, самое главное узнать надо…
— Что?
— Догадка моя пока, и ошибка, может быть. Это целая история, в которой мне сегодня прозоренка показалась, чувствую, откроется, вот-вот откроется.
Она остановилась, положила руки ему на грудь.
— Ах ты, родной. Не тревожь. Уезжай. Пусть лучше в мечтах доскажется. Провожу тебя.
— Тебе тогда все расскажу. Ты и решишь. Верю тебе.
На площади под фонарем Феденька держал отца за руку, маленький и жалкий, шел рядом. Иваша был пьян, ступал тяжело, клонился вперед, а то запрокидывал голову.
выкрикнул надорванно, и засмеялся, и как будто бы сразу отрезвел, пошел спокойно.
запел он.
— Папаня, пойдем, — тонким своим голосенком уговаривал отца Феденька.
На удаль хотел взять Иваша, да не выходило.
