— Откуда?
— Да вот еще, для истории, чуть не забыл. — Зарухин достал из кармана полуистлевшую военную карту, понюхал ее. — Бери. И ты за это жизнь свою загробил, и сколько вас полегло!
— Ты нашел? Где?
— Там, где ты зарыл… В папоротниках зарывал.
— Где? — крикнул Лощин: не верил, что, наконец, открылось. — Где?
— Недалеко от твоего белого камня.
— Ты белый камень видел?
— Да. Где в голавлей хотел стрелять, там.
— И молчал? А не врешь? Правда?
— Правда, — усмехнулся Зарухин. — Вот она, перед тобой смрадит.
Кресты лежали, сцепившись в траурно-черном ворохе. Но Лощин и не взглянул на них.
— Сошлось, — проговорил он. — Догадка была. Ты и не знаешь, что тут сошлось. Сошлось, Зарухин. Вот и правда, да не вся, не все еще, главное самое не знаю.
— Что главное? — спросил Зарухин; он понял, что находкой своей на след какой-то навел Лощина, — Да говори же! Что еще? Хочешь, исчезну сразу же, как только скажешь, и никто знать не будет про твое главное? Последнее скажи!
— Когда ящик зарыл, крик я услышал. Помнишь, говорил про крик тебе?
— Помню.
— Ребенок кричал, плакал. Подбежал я. Девочка возле убитой матери плакала, малышка. Понес ее к людям. Спешил: погибала она. В какой-то лесной сторожке женщине отдал. — Лощин не успел досказать, как в дверь вдруг застучали.
На пороге стояла Дарья. Лицо ее было бледно.
— На минутку, — проговорила она. — Сказать тебе что-то надо сейчас.
Лощин и Дарья зашли за сарай. Тихое тут место. У стены, пригретой солнцем, разрослись малинники, теплом малинового чая парило от них. Виден отсюда далекий поворот дороги в седой пыли, под тенью леса, и нет никого там, в этой отчужденности.
«Да, кажется, там, мы на машину напали», — напомнила вдруг Лощину дорога о прошлом, когда стреляли и били прикладами, а сейчас женщина глядела на него из какой-то смиренной своей тишины.
— Не узнал меня, такая я стала. А я все не решалась сказать. А тебя вот узнала, только не поверила. А теперь уж точно.
Она улыбнулась грустно и задумчиво, как из печали прошедших лет, пригрезилась ее улыбка, и чуть сузившиеся и помолодевшие от заблестевших слез глаза вдруг зажглись перед Лощиным.
— Ты девочку ночью мне принес, малышку. — Что-то тихое отдалось в голосе Дарьи.
Не может быть!.. Это она?.. Так было, ночью, и та самая темная ночь была самой яркой в его памяти, и одно мгновение той ночи виделось ему в сумрачной двери лесной сторожки… Тлела трепетно свеча в руке женщины, озаряла юное ее лицо, и черно-багровый от пламени край платка над бровями, и исстрадавшиеся глаза, глядевшие на Лощина, который протягивал ей девочку: «У белого камня нашел».
— «У белого камня нашел», — повторила она сейчас те его слова.
— Ты! Это ты! — прошептал Лощин, вглядываясь в лицо Дарьи, и не узнавал ту женщину со свечой: та была совсем молодая, помнил ее и не верил, не хотел верить, что годы могут погасить юность. Это она перед ним, и нельзя не поверить: только она одна знала те слова: «У белого камня нашел».
— А где же малышка? — спросил Лощин; все сейчас решалось, последнее…
Она боялась сказать, и уже голову опустил Лощин: нет, не бывает, чтоб так хорошо до конца вышло… Пропала малышка!
— Это же Катя!
Что творилось на этой земле, а она, малышка, жива, не пропала, и к ней он пришел, как будто судьбе было угодно, чтоб к ней пришел, к ней, которая к потной его гимнастерке губки тянула, в тепле его человеческом молочко искала малышка.
— Так это она, Катя?
— Да. Чуть ты Зарухину не сказал.
— Да, я совсем другое узнал.
— Не говори никому, не надо, — с мольбой проговорила Дарья. — Пусть так и останется. Мы счастливы — и я и она. Ты видел. Не мать только потому, что не родила ее, а так мать… мать, для нее — мать. Не говори. Так пусть до конца и будет. Нельзя без родного. Приросло. Никто не знает. Ведь я тогда пришла из лесов. От Днепра шла. Свою дочку схоронила. Тут и осталась жить с Катенькой. Молоком своим вскормила ее. Никто не знает, кто она. Дочкой моей стала, будто с ней и пришла… А тебя ждала. Ждала! Верила, что должен прийти, не забудешь, что, может, раз в век так бывает — среди такого страдания встретились.
— Вот и пришел.
— Я узнала. Не поверила. Неужели такое бывает? И испугалась. За Катеньку испугалась.
— Я так и думал. Нельзя говорить. Я никому и не сказал бы.
— Не говори. Только мы и будем знать.
— Как только мне Зарухин про белый камень сказал, так и сошлось: на том месте я и нашел Катеньку рядом с убитой матерью…
— Лавьянова… Лавьянова, — в растерянности повторяла Дарья.
— Жена Ивашина… Катенька — дочка Иваши, сестричка Феденьке по отцу.
— Постой… Тише… Одуматься дай. Не знала я. Что я наделала!..
Дарья прижалась к стенке. Как тошно от зноя, воды бы холодной, ключевой. Темно в глазах, тьма кружится.
— Как же так? Да правда ли?
— Правда.
— Кате ты и скажешь все… Нет, нет, стой… Да что тут решать! Ивашина она дочь.
Как хотел Лощин, чтоб радость сверкнула, и не думал, что так сверкнет, а другое потушит. Что же этой женщине осталось? Берегла Катеньку, любила — и вот нет ничего.
