— Простите. Я зайду. Завтра зайду, — проговорил он в каком-то беспамятстве, глядя вслед женщине.
Лубенцов вышел на набережную — светились красные огни ресторана, и еще дальше, в парке, медленно крутилось светящееся колесо.
Лубенцов смотрел и ждал; вот сейчас покажется эта женщина, подбежит к нему… Нет, так не бывает… Но ведь оглянулась же она, оглянулась, даже испуг был в ее глазах… Она была, точно она!
Он шел по набережной. Зажглись огни, а он все надеялся встретить ее.
«А зачем, для чего это нужно и ей и мне, раз все кончилось… кончилось… кончилось?» — убеждал он себя.
Четвертый уж месяц, как нет ее, а будто вчера случилось.
Он выбежал тогда за ней в метель.
— Лина… Лина…
Это был какой-то угарный вечер. Тускло светила лампа, и душно было в избе. Метель хлестала по окнам.
Она была беспокойна в тот вечер: тревожно и горячо блестели ее глаза. Подходила к двери, к окну: все к чему-то прислушивалась.
— Что с тобой, Лина?
— Не знаю… не знаю, — отвечала нарочито зло, чтоб отстал.
— Успокойся!
— Какое старое слово, — проговорила она, — и в этом старом седая тоска сидит с опущенной головой… Это ты, — добавила она с ненавистью, но тотчас спохватилась: — Прости!
— Что с тобой? Ты скажи. Что с тобой?
— Не могу больше. Ухожу совсем.
Она надела пальто, схватила полушалок.
— Куда ты? — не успел он сказать, как она распахнула дверь.
— Меня не ищи. Все кончилось. Нет меня. Нет! Не ищи! Погубишь, если найдешь. Прощай!
— Лина… Лина… — звал он в мятущихся облаках снега. Метель секла сквозь рубаху, жгла, а по лицу текли горячие слезы.
Так и ушла в метель по шоссе и пропала, словно подхваченная тревожным светом фар.
С тех пор он ее не видел.
И вот сейчас она была совсем близко от него — садилась в машину, он не успел позвать, как она скрылась.
«Погубишь, если найдешь», — вспомнил ее слова.
Но что же тогда случилось в метель?.. Что-то еще раньше случилось.
Он ничего не знал, не мог ничего сказать, хотя и помнилось, как она приехала с моря, горячая от южного солнца, тело ее пахло морем, а в глазах таилось что-то неожиданно радостное, и это радостное было оттуда, с моря.
Раз, поздно вечером, на шоссе вспыхнули фары и погасли.
Она тихо вышла из избы.
Пришла ночью. Мокрая, озябшая:
— Где ты была? — спросил Лубенцов.
— Подышать вышла. Такая красота. Ты спал. Пожалела будить тебя.
А утром долго стояла у окна. От шоссе тянуло смолистой горечью дыма, который не заглушал, а как бы отражал слабый и нежный запах розово цветущего клевера.
Вот и в метель на шоссе вспыхнули фары — медленно двинулись, высветили ее на дороге, черную, одинокую; будто ужаснувшись, остановилась она на миг перед загоревшейся метелью. Свет сразу же погас.
Вот и все, что знал Лубенцов.
Всю правду знала только она.
Это было удивительное для нее лето — с поездкой на море, где и случилась встреча с Калужиным, известным ученым. С любопытством приглядывалась она к нему, и он заметил ее как-то утром на пляже, когда она сбросила простенькое ситцевое платье и, такая стройная в купальнике, побежала в море.
Потом она читала на пляже. Палило солнце, жар разливался по телу, затянутому в синий купальник. Черные волосы крепко свиты косынкой, из-под которой на шею упрямо выбивались смолисто-яркие завитки.
Она перевернула страницу и вдруг почувствовала легкое движение тени, Калужин нагнулся, положил в книгу записку и прошел мимо.
Он остановился в отдалении и долго глядел в море. Был он среднего роста, массивен, слегка сутулился в просторной, белой, навыпуск рубашке.
Лина развернула записку.
«В полночь на тропинке, что ведет к морю, буду ждать».
Будто и не сомневался, что может быть иначе.
Вот и пошла на его голос, словно всю жизнь ждала, что этот голос позовет ее…
Она перебежала пустынную в поздний час площадь и возле ограды прошла на приморскую улицу, просвеченную лунным воздухом, в котором голубовато сияли дома; пересохшая трава пахла чаем.
Дома остались позади: слева в темно-синей мгле шелестело галькой море, справа высились горы, и с них стекал туман. Ей стало страшно.
«Куда, зачем я иду?»
«Иди по тропинке… Иди. Жизнь, которая ничего не дает для счастья, — не жизнь… иди по тропинке… Иди», — с решимостью сказала она себе и пошла.
Зазвенели сверчки, а море зашумело сильней…
— Ты пришла. — Он обнял ее. — Я долго ждал тебя, вот такую…
С этой затаенной радостью она и вернулась в свой поселок.
Всю осень Калужин приезжал в поселок, где жила Лина; ставил машину у крутого берега в березах. Брал удочку и спускался к реке. Ждал тут Лину.
Ненастье смело листья с берез, студено прогалялась даль из-за белых стволов.
Зима разлучила Лину с Калужиным.
Договорились письмами, что приедет.
В тот зимний вечер она решилась: сразу всему конец, одной болью рвать — не тянуть и не мучить.
Ушла из дому. Слышала, как в метели Лубенцов звал ее:
— Лина… Лина…
Она добралась до шоссе, где стояла машина.
«Все… все. Так лучше. Теперь хоть без лжи. Лучше и для Лубенцова, может, любовь найдет, любовь-то хоть узнает».
Калужин включил фары. Косяки мятущегося света прорезали мглу.
