Плывет зной, звенит. Что же будет теперь?.. Распрямилась Дарья. Лощин тихо глядел в ее глаза: что-то блестит и кружится в них, и что-то красивое свое они отдают, эти глаза с живой затененной влагой, с дрожащими в них слезами.
1965 г.
Из окон протянулись на лестницу багрово-красные пыльные полосы заката.
Медленно поднимался по лестнице Лубенцов, все выше и выше, все тяжелее дышать.
Вот и шестой этаж.
На облупленной двери три почтовых ящика, один с оборванными петлями, фамилия на приклеенной затершейся бумажке как-то промигивала черными буквами: «Ермаков».
Комбат Ермаков — старый друг Лубенцова. Сколько лет прошло, и виделись-то редко, а все же друг — свята в сердце войной крещенная дружба.
Не верилось, что за этой дверью живет Ермаков.
Снизу, со двора, кого-то звали, и от этого зова стало грустно, как будто далекое крикнуло в полумрак лестницы. Три ступеньки круто поднимались на чердак, на верхней валялась бутылка из-под водки, а за чердачной дверью гудел сквозняк.
Лубенцов позвонил.
Дверь открыла женщина, молодая, глаза темны, задумчив их взгляд.
— Вам кого?
— Ермакова, — сказал Лубенцов и добавил уважительно: — Федора Ивановича.
Она ответила не сразу, с минуту глядела на Лубенцова, и если бы сейчас он ушел, она запомнила бы его глаза — далекие какие-то, будто что-то свое видел, не прямо глядел, а широко и рассеянно, с открытой доверчивостью. Лицо исхудавшее, прокаленное солнцем. Голова в седом тумане.
— Заходите, — сказала она.
Это была дочь Ермакова — Ариша.
Она повела Лубенцова по коридору, заставленному ящиками, табуретками и тазами у каждой двери.
Быстры ее шаги со звонким пристуком каблучков.
Ариша вошла и пропустила Лубенцова в комнату.
Комната небольшая, перегорожена от окна до самой двери ширмами. На одной половине комнаты — узкий, с зеленой обивкой диван, у окна круглый столик с раскрытой книгой; на другой — железная койка; кто-то темный таился в углу… Человек сидел, сгорбясь, опустив голову.
— Пьяный, — сказала Ариша тихо, чтобы не так слышна была ее боль.
Лубенцов опустился на колено перед ним, тронул его голову.
— Федя…
Ермаков застонал, не просыпаясь… Змеи ползут по стонам, вьются, распухают в алкогольном бреду, и голос друга зовет: «Федя…» Все бред, и голос друга — бред.
— Не будите его. Пусть спит, — сказала Ариша.
Лубенцов отступил в растерянности и, уж будто издалека, увидел Ермакова: даже не Ермакова, а ноги его, проломленные в полосе заката, и чудовищно красные ботинки.
— Что с ним?
— Пьет, — сказала Ариша скорбно.
— Да что же это с ним?
Она взяла сумочку, заглянула в нее: хотела платок достать.
— Пойдемте!
Вышли на лестницу, стали спускаться. Она осторожно ступала на каблучки, глядела под ноги. Так и не поднимая глаз, спросила:
— А вы кто будете?
— Друг его.
— Друзей у него много.
— Лубенцов я.
— Лубенцов? — Она остановилась, и видно было, как радость подтеплила мокрые от слез глаза. — Я знаю. Он говорил о вас. Но сейчас лучше его не видеть.
После сумрака подъезда на улице было светло, воздух прозарен закатом с пластами огненных облаков.
— Какое небо… — только и сказала Ариша, мельком взглянув на закат.
Они шли по тротуару, от газонов свежило травянисто-пресным запахом с сыростью завечеревшей уже земли.
— Какой он был, мой отец! Как я любила его, как верила ему! И вот в самую грязь ушел, в пьяный бред. Почему? Не могу понять. Все началось после маминой смерти. Как мраком его накрыло. Он уж и света стал бояться. Страшно, что такое может случиться с человеком. Загубил сердце, ничто не страшит его, даже смерть. А у меня от жалости сердце разрывается. Вот так бы открыла двери, а он с улыбкой стоит. Какое это счастье! Когда он пьян, я дома не остаюсь. Бросить бы все!.. Бросить бы все, — повторила она с отчаянной решимостью. — А не могу. Жалею и мучаюсь. Жуткая трагедия, когда жизнь вокруг тебя прекрасна, ты знаешь, ты видишь ее, а не для тебя все это. Как будто проклятая! За что? Ведь и я одна из-за него. Как его оставишь? Совсем пропадет — кто согласиться жить под этим кошмаром? Да и зачем, чтоб еще кто-то мучился из-за нас!
Лубенцов молча слушал ее: была это мольба человеческая о счастье, утраченном в неизведанных глубинах души.
— Чем же помочь вам? — сказал Лубенцов.
— Не знаю. В человеческих заблуждениях или ошибках что-то еще можно решить, сделать, поправить. Но тут отвергнуто человеческое, и все мои попытки тут просто бессильны.
— Скажите ему, что я был, что видеть его хочу.
— Я скажу. Он столько выстрадал и все изуродовал. Разве не обидно? Конечно, его подкосила мамина смерть. Но что поделаешь? Все теряют родных и близких, а жизнь продолжается — все равно надо жить и делать спои дела. А он все бросил.
Лубенцов взял было под руку Аришу, чтоб хоть как-то утешить. И вдруг словно током ударило: в такси садилась женщина, молодая, красивая, матово-белым было ее лицо с ярко подкрашенными губами.
Стукнула дверца, машина тронулась. Женщина оглянулась — лицо ее расплылось за стеклом.
— Что с вами? — спросила Ариша. Так вдруг чего-то испугался Лубенцов.
