— Хорошо, что ты любишь дом. Но родное может стать чужим, как только почувствуешь, что оно выродилось в настойчивую подозрительность. Тогда нечего будет жалеть. Мой тебе добрый совет: не делайте этого с Верой, не надо. Пока есть родное, я жалею и люблю вас, — твердо продолжал Калужин. — Не губите мою связь с домом, оборвав ее, вы сделаете только хуже. Я тебе сказал честно. Самое разумное сейчас: поберечь родное. Все очень сложно, и нужно время разобраться во всем.
«Я тревожу и ее, — подумал Калужин о дочери. — А ее еще ждут свои тревоги… Не дай бог», — ужасной показалась ему сейчас судьба Веры и Лины: не дай бог, чтоб такое выпало его дочери.
Ирине пора было выходить.
Она остановила машину и вышла.
Калужин поглядел вслед. Как легко и женственно идет, тонко переливается струистый поясок на платье — удивительная черточка, штрих, без которого, казалось, и не было бы этой легкости и женственности.
«Каждая женщина — гений, творящий из себя неповторимое свое очарование», — подумал он и тронул машину.
Вера Петровна собиралась на работу. Долго сидела перед зеркалом. Тщательно укладывала волосы. Совсем бледной, чуть розовой помадой подвела губы, почти и не видно, но губы как-то посвежели. Эта маленькая радость отвлекла ее от тоскливого чувства безысходности.
Она не спала всю ночь. Кожа под глазами потемнела, и как только Вера Петровна это заметила, с досадой отвернулась от зеркала.
«Как жить во лжи и жестокости? Неужели ничего нельзя изменить?
Он сильнее меня тем, что я люблю его», — решила она.
В дверях показался робот.
— Доброе утро, — раздался из железной пустоты его голос.
— Доброе утро… Скажи, как мне быть? — спросила Вера Петровна.
— Быть… быть… быть, — повторил он, что-то сработало там, в его запрограммированных недрах. — Быть или не быть? — изрек наконец он.
— Но как быть?
— Много будешь знать, скоро состаришься, — на этот раз скоро ответил робот, как будто и без программы знал эту пословицу.
— Благодарю… Иди!
Робот повернулся, часто, со стуком топоча ногами, дрожал и качался. Вера Петровна помогла ему, и он прошел в открытую дверь.
— Доброе утро… доброе утро, — жутковато раздавался в пустых комнатах его голос.
Вера Петровна заранее — как бы не забыть — положила в сумку тетрадь с фамилиями назначенных на сегодняшний прием больных.
Ничего, кажется, не забыла? Да, чуть не оставила на подзеркальнике записную книжку. Вера Петровна полистала ее. Сколько тут всяких записей… Вот последняя:
«Совсем еще мальчик. Разбил голову. Обработала ранку. Забинтовала. На следующий день принес мне цветы, сказал:
«Мне не больно с вами».
Она положила блок-бювар в сумку.
Осталось надеть туфли.
Вера Петровна достала из коробки новенькие с золотой итальянской маркой «Faro» туфли на тоненьком каблучке. Надела их и подошла к большому зеркалу.
«Интересно, какая о н а, — разглядывая себя в зеркале, подумала Вера Петровна о той, от которой с мужем приходил запах духов. — Сейчас он ей звонил. — Вспомнила, как испугался муж: «Не открывай никому…» Что-то случилось. Случилось сразу — неожиданно, что надо было тотчас же и позвонить. «Не открывай никому…» Что же произошло?
В комнату вошел Лубенцов. Вера Петровна удивилась.
— Как, вы разве были дома?
— Дверь оказалась незакрытой.
Вера Петровна заметила, как бледно его лицо, будто от испуга.
— Что с вами?
— Я многое видел в войну. И всегда за открытой дверью в доме таилась пустота или что-нибудь страшное.
— Просто забыли захлопнуть, — успокоила она его. — Все очень спешат, всем некогда… А вы куда-то так рано ушли?
— Тут, неподалеку — в справочное бюро.
Вера Петровна прошла на кухню и позвала Лубенцова:
— Идите чай пить.
Она налила из термоса крепкого, горячего чаю.
— Адрес мне дали. Узнал в справочном бюро.
Он достал из кармана серенькую полупрозрачную бумажку и развернул ее.
— Чей адрес? — не поняла Вера Петровна.
— Жены… Бывшей жены, — добавил Лубенцов.
Вера Петровна взяла бумажку.
— Струмилина Лина, — прочитала и адрес. — Вам надо ехать по Ленинскому проспекту. А лучше всего на метро до станции «Калужская»… Хотите встретиться с ней?
Она еще налила чаю. Но Лубенцов к стакану не притронулся.
— Не так ее хочу видеть, как его. В глаза его глянуть, — сказал Лубенцов со злостью.
— Разумнее встретиться с ней и поговорить… Вы любите ее? — спросила Вера Петровна.
