— Я погибну одна. Только любовь спасает меня и надежда, что мы будем вместе всегда, держит меня в этой жизни… А ты… ты хочешь порвать то, на чем я держусь?
— Остановись!
— Ты никогда не говорил так. Мне и самой жаль ее, — сказала она о жене Калужина, решив, что опасность в ней. — Но у меня нет выхода… Нет! Она счастливее меня тем, что к ней не приходит прошлое.
— Успокойся! Ты уедешь на несколько дней. Снимешь комнату где-нибудь за городом. Уедешь завтра же! — сказал он резко.
Перечить ему она не могла: он все знал, и ему виднее, что делать.
— Она, что, видела меня?
— Нет.
— Узнала про мою квартиру? — допытывалась Лина.
— Пока нет. Но все скоро узнают, если ты не уедешь. Надо! Слышишь, надо!
— Не думала, что ты так испугаешься, — не смиряясь с его трусостью, она решила задеть его гордость.
— Я спасаю тебя и себя!
— Как ты вдруг изменился! И это меня тревожит больше, чем любая опасность.
— Ты не все знаешь.
— Так скажи.
— Довольно! — Калужин испугался, что зашел слишком далеко. И стыдно стало, что так вдруг трусливо помирился с ней.
Лина села к зеркалу. Сняла браслет — рука сразу стала тоньше и светлее.
— Хорошо. Я уеду. Но главного ты не сказал: что так испугало тебя? Тебе дали все и все могут взять, если узнают, что стоит за нашей любовью?.. Ведь могут узнать.
— Ты спрашиваешь, так ли я думаю, или предупреждаешь?
— Мы оба спрашиваем друг друга, но никогда так и не ответим… Для нашего счастья необходима ложь.
В прихожей раздался звонок.
Лина быстро пошла к двери. Калужин хотел встать с кресла, но поскользнулся на паркете и неловко завалился.
— Не открывай!
Снова зазвенел звонок, но уже в темноте: Калужин выключил свет и тихо прошел к двери. Через щель для писем неожиданно увидел близко-близко глаза Лубенцова.
А в этот час в квартире Калужиных собирались на дачу: завтра воскресенье.
Стол на кухне был завален свертками. Вера Петровна прикидывала, как лучше разместить сумки.
— Не забудь термос, — напомнила она Ирине.
— Люблю субботу больше, чем воскресенье. Суббота с будущим: ночью можно почитать и помечтать — впереди целый воскресный день.
— О чем же ты мечтаешь? — поинтересовалась Вера Петровна.
Ирине сегодня радостно: они едут на дачу. Завтра пойдут на реку, потом за ягодами в березовый лес. И еще хочется ей, чтоб Лубенцов поехал.
— Так о чем же ты мечтаешь? — переспросила Вера Петровна. Ждала с улыбкой.
— Ты можешь сказать о радуге, как она горит?
— Я и забыла, когда видела радугу.
— Забыть радугу? — удивилась Ирина. — Тогда ты видела ее в темных очках. Сними темные очки.
— Ты думаешь, дело в них?
— Конечно же, не в радуге.
Вера Петровна взмахнула рукою у глаз.
— Сняла! — проговорила она и огляделась удивленно и радостно, будто и на самом деле сняла темные очки.
Ирина доверительно сжала ее плечи, — хотелось подольше сохранить ее радость.
— Как ты сразу покрасивела, у тебя даже глаза заблестели. Вот такой и будь, мама! Это огонек в родном нашем доме, выше держи его, пусть сильнее горит.
«Ты и сама сегодня с огоньком», — подумала Вера Петровна и поцеловала ее в висок.
— У меня, между прочим, сегодня хорошее настроение, — призналась Вера Петровна. Так оно и было: муж будет с ней сегодня и завтра весь день.
Прошел в ванную Вадим Петрович. Он вернулся сегодня пораньше, успел поспать: сон освежил его.
— Поторопись, а то скоро поедем, — сказала Вера Петровна брату.
— Я тороплюсь, когда один. А сейчас можно и не торопиться: все равно без меня не уедете.
Вадим Петрович закрылся в ванной и под шум воды запел:
— А где же наш гость? — спросила Ирина.
— Пошел к бывшей своей жене.
— Зачем?
— Откуда мне знать?
— Можно уйти от пьяницы, от подлеца. А уйти от такого человека, как Лубенцов, по-моему, безнравственно. Как можно любить такую женщину?
— Кто-то ведь любит, раз ушла.
— Мне кажется, раз такая она, он не мог любить ее.
— Люди меняются, — сказала Вера Петровна, имея в виду своего мужа.
— Меняются те, у кого нет добра и красоты в душе.
— Не изрекай! Ради бога не изрекай! Жизнь иногда заставляет людей…
— Ты хочешь сказать: идти на подлость, — перебила ее Ирина.
— Ты горячишься по-пустому.
— И ты это говоришь?
— Ириша, остановились, а то поссоримся!
На кухню вошел Вадим Петрович, свежий, выбритый, в чистой белой сорочке с галстуком. Выбрал со сюда яблоко покрупней, с желтинкой.
— Не спал всю ночь. Не мог уснуть. Как он повернул мою картину, — сказал Вадим Петрович о Лубенцове. Взмахнул рукой, щелкнул пальцами. — Что-то будет. Будет! Верю!
— Он дал тебе ключ, — заметила Вера Петровна.
— Я, пожалуй, поеду с ним. Поживу там, поработаю.
Вера Петровна с усилием защелкнула замок на сумке и сказала:
— Давно пора, чтоб не проболтать остальное за ресторанными столиками.
— Я была однажды с Вадимом в такой компании, — заговорила Ирина. — Подсел какой-то руководящий товарищ, рассказал анекдот. Анекдот-то глупенький. А как все смеялись! И наш Вадик громче всех, тот даже обратил внимание, похлопал его по плечу. — И Ирина показала, как он важно похлопал по плечу.
Вера Петровна и Вадим Петрович засмеялись.
