Один из Заречья — он и по сей день Катюшу вспоминает, молодой был. «Я, — говорит, — когда в машине, в своей крови прилипши, лежал, на всю жизнь, — говорит, — к радости воскрес, как она, красивая, кофточкой своей рану мою перевязывала».
Так в то утро и попрощалась я с ней. Из района ей путь на Москву был.
Ждала письмо с одного края, а пришло оно с близкой стороны.
Война еще ближе к нам подходила. Выйдешь ночью — жутко: зарева кругом. В деревне у нас боя не было. Немец за рекой большаком шел к станции.
Вышла я как-то за водой, вернулась, а в избе меня Дарья Шмелева ждет. «Вот, — говорит, — письмо тебе. Старичок один шел — передать просил».
Катюшино это было письмо. Писала она: как раненых тогда с переправы привезли, тут она и окопы рыть поехала. Сперва окопы рыла, а потом санитаркой в военную часть попросилась — и слов-то немного, а вся судьба ее тут.
В Дебреве, в окопе, в разорванной санитарной сумке люди это письмо нашли. Так из рук в руки и дошло оно до меня.
Тридцать верст от нас Дебрево. Ходила я туда после, когда уж наши пришли, про Катю разузнавала. Сражение там было. Там все погибли — смерть приняли, а не отступили.
Ехала в Москву — домой к себе, а на фронте оказалась. Нашла себе дом под тяжелым камнем.
Вот такой он, рассказ, касатик ты мой!
Евдокия Ивановна притронулась к глазам концами платка.
— Жива была бы, приехала в гости ко мне, как к людям приезжают. Вот радости было бы! Катюша тут и жить хотела: очень ей нравилась наша окрестность, народ у нас хороший, приветливый. «А что ж, — говорит, — тетя, останусь, буду детишек в школе учить». Немецкий язык с малых лет знала от матери. Мать ее этот язык на военных курсах преподавала.
До войны гостила я у них в Москве, на Калужской. Вот оденутся они, мать да Катюша, как подруги, одна только молоденькая совсем, а другая — постарше. На каток пойдут или на лыжах с гор кататься. Вернутся, румяные с мороза, такие красивые обе.
Мать ее я любила. Она брату моему Алешеньке верной на всю жизнь осталась.
Никого теперь нет. Даве сказала тебе, что другую Катюшу найдешь. Да ведь вот все ее ищешь… Как звезду падучую, так и ее уж не найти…
Что ж сидим тут? В избу пошли, желанным гостем у нас будешь…
Я не спал всю ночь. Ждал утра, чтобы поехать в Дебрево, и, когда из-под застрех засветало, я поднялся.
Хозяева еще спали. Я осторожно выкатил из сеней велосипед, который с вечера достал мне хозяйкин муж Андрей Петрович, и выехал со двора.
Дорога за деревней была мглистой, а в рытвинах уже горела огнисто-красная от зари дождевая вода.
Когда поднялось солнце, я уже ехал через лес. Сосны кругом, кучи сложенного валежника, сквозь который выстрелились побеги малины с большими мокрыми листьями.
Далеко было видно в чистом, прореженном от хилых деревцев бору с полосами солнца, с густо-синими тенями сосен, устремивших ввысь вороха зеленой хвои; неземная там, в небе, тишина, покой, лишь движутся облака, и чудится, что лес куда-то плывет.
Чуть кружилась голова: то ли от движения далеких облаков, то ли потому, что не спал прошлую ночь.
Дебрево увидел издали: деревня стояла на горке, залопушенной по размытым склонам мать-и-мачехой.
Я слез с велосипеда и, увязая в песке на дороге, поднялся к крайним дворам.
Деревня небольшая, тесная: избы скучились по одну сторону от дороги, за которой крутой спуск к реке. Берег заболочен — весь в зарослях рогоза.
Василий Черников — знакомый Евдокии Ивановны, жил на краю деревни, работал счетоводом. Дома его не оказалось. Застал я его в правлении. Когда я вошел в тесную комнату, оклеенную обоями, из-за стола встал молодой парень с красивыми, как у оленя, глазами.
— Так вы из Желанья? — спросил он меня и протянул левую руку: правая его рука была скрючена в кисти.
Когда я изложил ему свою просьбу, он закрыл несгораемый ящик, стоявший на полу, надел китель с гвардейским значком и сказал:
— Что, сразу и проследуем на место боя?
На краю деревни Черников остановился перед горбатым камнем с рябинками от дождей, которые, должно быть, уж тысячу лет секли его.
— Здесь! — произнес Черников и показал на заросли мари в кроваво-красных крапинках.
Неужели здесь, вот на этой земле, сражались люди? Среди них была и Катя. Голос ее слышала эта земля. Вот и пыльная дорога, спустившись с горы, ровно протянулась среди полей. Сколько вокруг земли, а выпало биться на этой околице. Простая земля с травой, как и всюду, лишь у камня трава была гуще, и ярче были на стеблях мари кроваво-красные крапинки.
Я вырвал пук травы, наскреб пригоршню земли. Она рассыпалась у меня на ладони — суглинок с песчинками, с порошинками угля, с корешками, может быть, той самой травы, на зелень которой смотрела тогда Катя, — теперь прах ее был в этой земле.
Их было немного, но они сражались весь вечер. А ночью, говорят, когда немцы двинулись по дороге, снова ожесточился бой, выстрелы слышались еще долго среди горевших изб.
— Все тут и погибли? — спросил я Черникова.
