— По всей видимости. Правда, у реки одного убитого нашли в обгорелой гимнастерке. Решили, что наши к реке прорвались — на берегу тоже была пальба. Что стреляли у реки — это я и сам слышал. Мы как раз там в камышах с матерью прятались. Думается, последняя была схватка. После такого боя — я сам потом воевал — знаю: кому и прорываться-то. Вот тут, где стоим, три года ничего не росло, все выжжено было. Когда в деревню на второй день зашли — черно кругом, из земли дым стелется. Здесь вот валялся покореженный пулемет. А рядом сумку нашли, полуобгорелую, в которой и обнаружили то письмо. Катя Максимова — про нее лишь известно. Кто остальные? Верно, считают их пропавшими без вести. А весть — вот она! Сколько тут немцы своих положили! Женщины у нас говорят, что вон с того поля по ночам иногда стон слышен: кости, мол, немецкие по родине стонут.
Подошел старик, положил руки на палку, задумчиво опустил белую голову.
— Немцам дорога была нужна, — продолжал Черников, — а нашим нельзя было пустить их на эту дорогу. И сошлись… Стрельба, крики… Я тогда мальчонкой был, посмотреть хотелось. Видел я потом у реки убитого, в обгорелой гимнастерке и в обгорелых ботинках. Лицо его речной водой обмыли — молодой, лет двадцати, брови черные. Лежал на песке в трех шагах от реки.
Я подошел к краю обрыва за камнем. Внизу — закоревшие комья глины и трещины между кустов полыни, от которой горьким жаром пахну́ло мне в лицо.
Я слышал, как старик полюбопытствовал, спросил про меня:
— Кто такой?
— Это друг девушки, которая здесь погибла, — негромко ответил Черников.
Погибла!.. Это, значит, я никогда больше не увижу ее.
К вечеру я вернулся в Желанье. Евдокии Ивановны дома не было. Хозяин встретил меня; усадил за стол, застеленный белой скатертью, принес с огорода свежих огурцов, от которых пахло росой и укропом, нарезал ржаного хлеба, домашней колбасы и поставил бутылку перцовой.
— Это по распоряжению моей Ивановны, ради гостя, очень ты растрогал ее.
Он сел напротив меня, налил в граненые лафитники.
— Пора бы, кажись, и вернуться хозяйке. Корреспондента повезла в соседний колхоз. Евдокия Ивановна у нас, так сказать, деятель, член правления. Что ни командированный, то к нам. Одного не успеешь спровадить — другое лицо в дверях приветствует. Живем вдвоем, а хозяйство на пятерых содержим, не вру, истинный крест. Одних кур, мать честная, целый взвод. Как загалдят ни свет ни заря — куры кудахчут, петухи орут на разные голоса, дерутся — пух столбом. А в сенцы заскочат — тут и чугунки и горшки — вся посуда летит, грохот, полное сотрясение.
Вот и поспи в такой обстановке. Беру тогда удочку — вроде бы на рыбную ловлю, а на самом-то дело на реку под кусты досыпать бегаю.
Так иной раз разоспишься без присмотра, что люди давно на работе, а ты еще носом насвистываешь. Вскочишь — солнце вон где! Уж не разбираю, где ямы, где огорожки, — лечу в поле на всей скорости. Посуди теперь: до работы ли мне, если две, а то и три версты в бригаду бежал. На иной огороже или на суку материалу из штанов на метр оставишь.
Это бы ладно — в желудке что в дупле.
Вечером едва домой зыбаешь. Придешь домой — на двор глянуть совестно: сколько от этих кур удобрения всякого. Давай уборкой заниматься.
Сядешь после такого дня за стол ужинать, глотнешь чуть горячих щей и вовсе вянешь, таешь даже, плывешь словно бы… Тряхнет жена, вызовет в сенцы — при постороннем-то неудобно — и начнет чистить: «Успел уже где-то, налил бельмы-то до такой степени, что не разбираешь, где своя чашка, где чужая. По чужим чашкам ложкой возишь, хоть бы людей посовестился, что люди скажут, бесстыжая твоя душа. Иди проспись!»
Вот такая жизнь. Кому жаркое, а мне полное несчастье из-за этих окаянных кур…
Так что ж, разрешим себе по одной? Припозднилась где-то наша Ивановна.
Андрей Петрович поднял лафитничек.
— С увиданием!
Я похвалил огурцы и хлеб с кисло-сладким бражным духом, с кленовыми прижарившимися листьями на подовине.
— А я думал, что не обернешься сегодня, у Черникова заночуешь, — сказал Андрей Петрович. — На месте спокойней. А ежели слушать способен, то я тебе и про тот бой кое-что скажу.
Андрей Петрович принес чистый лист бумаги, положил его на стол.
— Я думал над этой историей еще давно, даже пробовал след их найти… Вот Дебрево, — Андрей Петрович поставил на бумаге точку, обвел ее карандашом. — Вот река, куда, по слуху, они прорвались. Представь! Представь, что они и на самом деле прорвались. Бросились к реке. Немцы в нескольких шагах — вот тут. Что делать? Впереди река. Плыть под огнем, в одежде? Гибель. Выше по реке — противник. Там сила его, прет гад оттуда.
Один путь вниз — к оврагу. На той его стороне — поле, потом — лес. Спасение! Скорей туда. Но стой! За лесом деревня Кряково. Опасно. Надо переходить на тот берег. А там заросли рогоза, места глухие. Если им как-то удалось перебраться на тот берег, то где-то в рогозе они и повалились от усталости. А утром или еще раньше пошли в лес. Тут хутор Горбачи. Вот тут они могли быть.
Андрей Петрович стремительно прочертил линию, на конце ее сделал кружок и написал: «Горбачи».
