— Слушай дальше. Был я на этом хуторе. После войны, конечно. Напрямик от нас до Горбачей верст двадцать. Места есть такие, что, не знавши, не пройдешь: легко пропасть в болотах. Наступишь на зеленую кочку, а под ней бездна: «буль-буль-буль». Пошел я как-то с ружьишком. Пару уток на болоте сбил. Прихожу в эти Горбачи. Охотник всюду гость. Так приди — у тебя документы еще спросят. А с ружьишком ты как при деле, свой. Разговорились. Немцы у них на хуторе один раз только и были — на третий день, как наши отступили. Искали кого-то. Спалили хутор и уехали на мотоциклах.
«А кого искали?» — спрашиваю.
— И рассказали мне: искали они каких-то людей в обгорелой одежде — не появлялись ли такие на хуторе?
Немцы — из хутора, а они, в обгорелой-то одежде, в хутор. Черные, в лоскутьях окровавленных, друг на дружку опираются, чуть стоят. Спрашивали их, кто такие, а они ничего не слышат. Четверо их было.
Потом они недели две в лесу раны залечивали. Шалаш был у них. Один на хутор за чугунком приходил — грибы варить: Жигунов или Живунов фамилия.
Перед уходом показали бабам, как для житья землянки рыть. Ушли, и больше не видели их на хуторе.
Не из Дебрева ли эти четверо? Совпадение-то какое с моим расчетом. Только вот кто они, эти четверо, так и не удалось узнать.
Спрашивал я про Катю: не было ли девки с ними? Нет, девку не видали.
Больше ничего не мог сказать Андрей Петрович, но и эти его предположения-домыслы потом толкнули меня на поиски.
И снова я у переправы, куда приехал на попутной машине. Машина повернула влево — на Озеры, а я остался на дороге, по которой еще подавно шел сюда, ничего не зная о Кате, глядел с надеждой с берега в даль за рекой. Там я был — там, знаю, лежит неподвижно суровый камень.
Горсть земли с прахом Кати увозил я с собой.
— А, старый знакомый! — сказал Мильгунов из сторожки. Он только что перевез на ту сторону машину. Был он в мокрой рубахе, в мокрых подвернутых сатиновых шароварах, к которым прилипла осока. — Как добрался тогда? — спросил он.
Переодевшись, Мильгунов сел на порог, снял с гвоздя на стене балалайку и, наклонив голову, стал, настраивая, перебирать струны.
Я сел возле него на старую покрышку от машины. Спешить мне некуда. Поезд на Москву будет лишь вечером, да и кто ждет меня дома?
Задумавшись, глядел за реку — там люди, с которыми сдружился. Когда снова увижу их? Пройдет, верно, эта грусть еще не остывшего прощания, и я позабуду про них.
Целую неделю пробыл я в Желанье: чего-то все ждал, какую-то радостную весть, чуда. Но так ничего и не случилось.
Перед отъездом я вновь прошел по Катенькиным местам: показала мне их Евдокия Ивановна. Был на реке за деревней — на косе, чуть просвечивал песок под темной водой с листьями кувшинок.
Постоял я тогда и за чуланом под березой. Катя ее посадила. Выкопала в лесу побег с корнем и посадила тут. Теперь береза выше дома, то зашелестит с мягким всплеском листва на ее поникших ветвях, то утихнет, и тогда слышно, как зудят пчелы: манит их сюда в жаркий день сладкая, падевая испарина на листьях.
Попрощался с хозяевами. Евдокия Ивановна поцеловала меня.
— За Катюшу тебя, родимый! Да не скучай…
— Погостевать приезжай, всегда рады будем, — сказал Андрей Петрович, и, когда машина тронулась, увидел я в его глазах и в глазах Евдокии Ивановны слезы.
И вот Катя снова звала меня. Неужели мертвые так зовут!
Подыгрывая себе на балалайке, негромко пропел Мильгунов и засмеялся.
— Ишь ты, лешие!.. А я тогда горевал за тебя, малый. Только ты ушел — гудит машина из геологоразведки. Корреспондент и уехал. Сочинение его в газете не читал?
Мильгунов принес из сторожки газету, от которой с края осторожно оторвал бумажку на завертку.
— Говорят, тут один человек ходит — любушку свою ищет. На войне она потерялась, где-то в наших краях. Вот почитай, — сказал он и снова с ласковой мягкостью зазвонил по струнам:
Горе его, что забыть не может, — проговорил он. — Если правда, что говорят. А то ведь и прискажут.
Мильгунов тихо наигрывал на своей балалайке, а я читал рассказ.
Не стану пересказывать его содержание: все здесь было похоже на то, как я приехал узнать про Катю. Так она и в рассказе звалась — Катя. Не иначе, как Евдокия Ивановна рассказала корреспонденту, ведь он был в Желанье.
Я дословно запомнил конец рассказа:
