— Да, Катя… Миланова. В Озерах помнят ее, да и я не забыл. Пошли мы тогда с ней за водой. Немец сзади с автоматом. Идем, а кругом такая яркость от цветов. Глянул в орешники, а там и воздух-то от листьев зеленый.
«Кто ж такую власть надо мной дал, над моей жизнью, — думаю. — Это же моя жизнь, я ее хозяин, и земля вокруг моя».
Развернулся я — ведром в немца пустил. В грудь попал — грянул он оземь.
А я уж в орешниках. Оглянулся, а она, девка, растерялась — стоит. «Что ж, — думаю, — особое ей приглашение надо, а может, ей и при кухне ладно?»
Кинулся по орешникам. Частый орешник. От пули он хорош, а бежать плохо. Не разбирал, конечно, месил все под собой.
На лужайку выбег. Перебежал лужайку — оглянулся опять: что с девкой, неужели так и осталась? А она по краю лужайки бежит. Обождал ее — секунду потерял, но зато вместе, вдвоем, другое совсем дело, как подхлестнуло что, как все равно друг другу крылья мы дали, и только душа риском замирает, вроде ты с высоты оборвался.
Стрельба поднялась — тревога: вой от сирены на весь лес. Жутко! А для них работа — человека изловить и на веревке вздернуть, за эту исправность и получку получают.
Выскочили мы из орешника — тут сразу река.
«Умеешь плавать?» — Катю спрашиваю.
Она без ответа ботинки снимает — поплыла. Я и свои ботинки в воду зашвырнул. Живы будем — босые дойдем, доползем.
Плавала она хорошо. На бок как легла — и пошла загребать. Чуть я за ней поспевал, саженками шлепаю, раз пять шлепну, а она с одного раза это ж возьмет — режет воду. Безусловно, выучена была.
Берег перед нами крутой, обрывом, негде и выбраться. По корням лезли. Скользко, сил нет. Но как человек за жизнь цепляется!..
Взобрался, на живот лег, держусь за какой-то ствол, а ноги висят: поднять не могу. Она там еще, внизу барахтается.
«Держись, — говорю я ей, — за мои ноги».
Выволоклись кое-как и пошли скорей от погони. Еще два раза реку после того переплывали: следы путали. Не знаю, как их запутали, а себя-то запутали так, в такую чащу зашли, что весь другой день выпутывались. Мхи по колено, деревья поваленные. Все ноги попороли о корни, о сучья. Помню, вскрикнула Катя — на мох уставилась. Гадюка черная блестит, вьется-уползает.
«Не поцеловала?» — Катю спрашиваю.
«Не знаю», — отвечает.
«Смотри, а то дальше тебе и идти нечего. Такая насмерть «целует».
Велел сесть ей — стал ноги ее смотреть: может, укус есть. Не разберешь: живого места нет, все содрано, кровоточит.
Пока я смотрел, заснула, гляжу. Лежит бочком на мху.
«Ладно, — думаю, — пусть поспит».
Ветку над ней надломил, чтоб тень ей была. Такая молоденькая, красивая, а на что себя тратит? На мученья. Ее на руках бы носить да радоваться, что она твоим рукам доверилась.
Застрашило меня, как гадюку вспомнил. Спит, не слышно, что и дышит.
Не заметил я, как от ее покоя и сам уснул возле.
Перед вечером это было, а проснулся, когда солнце вовсю пекло. Гляжу. Катя рядом из мочажины воду пьет. Льется вода из ее рук, такая сверкучая, а подошел — какой только твари нет в этой воде.
«Как чувствуешь себя?» — спрашиваю. Гадюка та меня беспокоила.
«Хорошо», — отвечает.
Точно: хорошо, даже повеселела девка.
Приложился я к мочажине, попил досыта и нарочно этак со вкусом облизнулся.
«Штук семь лягушек, — говорю, — проглотил».
Как она засмеется! А я дальше свое.
«Теперь, — говорю, — мне и питания не надо. Будут в животе плодиться, успевай только переваривай. Свеженькие!»
Перестала смеяться, посмотрела на меня так задумчиво и говорит: «Спасибо вам за удачу — ушли».
«Тебе, — говорю, — за тот сердечный твой хлеб спасибо».
Голову она опустила.
«Мы-то ушли, а они там, в лагере, что с ними будет… Скажите, — говорит, — разве для таких вот мучении человек рожден? Ведь все хотят радости, а выходит так, что люди мучают друг друга, убивают. Почему? Уж не за эти ли радости?»
Не глупая девка, а вижу, смута у нее в голове. Рассуждения, от которых толку чуть. «Нам бы своих найти, — думаю, — это дело было бы».
Еще день по лесу проплутали. Последние свои силенки истребили. Вот она и воля, скажи. Без куска хлеба и на воле пропадешь.
В болото какое-то залезли, унылое такое болото. Дерево обгорелое торчит, а над ним ястреб кружит, и вроде бы видит нас человек, и человек будто бы на той стороне в лесочке елки раздвинул и глядит на нас.
Блазниться, значит, мне стало.
Пролезли через болото — вдруг, слышим, петух кукарекнул. Знать, рядом деревня. Обрадовался я. Пошел разведать, что за деревня в лесу. Была бы удача. Некуда уж без удачи.
Катя возле болота в камышах осталась.
Поискал деревню — нет никакой деревни. «Еще, — думаю, — чуть пройду да назад».
Опасался — на чужих бы не наскочить. Примет, следов никаких, а как-то чуешь человека в лесу. Чуял я: кто-то есть. Только хотел назад идти — повернул, ко мне и выходят двое с оружием. «Руки вверх!» — командуют.
Кто такие? Схватил я корягу. Дал мне кто-то сзади по шее как следует, что просветлел я уже в другом месте — перед шалашом.
Большой шалаш был, и стол там врыт. На столе каравай хлеба и чугунок с картошкой. Что за люди?
