— Неужели неудачной любви достаточно, чтоб пропасть? Мой отец был на войне. Вернулся. Открываю дверь, а он на пороге и улыбается. «Вот и я…» Он хотел прийти домой гордым, он мечтал прийти гордым, со своей улыбкой, таким, каким его любила мама, и он пришел таким, непобежденным. Существует достоинство, гордость.
— Вы не знаете, что такое страсть.
— А вы?
— Уже ревную.
— Ревность появляется, когда нет любви, как пар над прорубью.
— Не забывайте, есть неразделенная любовь…
— Любовь только и называется любовью, когда она взаимна. Я так понимаю.
Возле ручья остановились. Вода с бульканьем вырывалась из-подо льда, кипела в корнях лозы. Тонкий ствол ее как бы пересечен у комля белым в снегу полем; под берегом корни свились мускулисто. Струи уносились под лед, сверкая, будто махали, прощаясь.
— Признаюсь, Рина! Настоящая любовь, как все настоящее, редкость. Многие даже и не подозревают, что не любили. Обманутые минутной страстью или просто жалостью, прошли мимо своего сокровища. Жена и не подозревает, что не любима, а муж не представляет, как прекрасна была бы его жена, но не с ним, а с другим… Что чувствую я? На работе, допустим, я прошел мимо вас. Но я не просто прошел, я, может, целую неделю эту минуту ждал. Что неделю! Я всю жизнь ждал такую, как вы, не зная вас, ждал.
«А я?..» — испугалась Рина. Ей признались в любви.
Ее насторожили слова о сокровище: вдруг сокровища-то и нет. Она увлеклась, ей было радостно, но сейчас будто кто-то другой — в теплом пальто, в меховой шапке, с красными от ветра щеками, — ждал счастливой ее улыбки.
Он слепил крепко хрустевший в руках снежок и загадал: «Если попаду в ту сосну, она меня любит».
Он размахнулся — снежок шлепнулся о ствол.
— Я уверен, вместе нам будет хорошо.
— Да.
Это «да» обрадовало Дмитрия. Он снова смял снежок и опять загадал: «Она будет моей женой». Но не решился бросить: промах огорчил бы его.
— Хотите летом поехать куда-нибудь? Знаете, куда? На Угру. Река, травы, рыбалка. А леса — сосны смолистые. Я там родился.
— Поедемте, — согласилась она.
Он размахнулся, и снова снежок шлепнулся о ствол.
— Буду ждать, а настоящая жизнь начнется с того дня, когда мы сядем в машину и вырвемся на целый месяц.
Под мостом, у песчаной каемки берега, кустятся таволги. Листва зелено-серебристая, зеркально блещет солнце в тени ветвей. Разлита в воздухе медовая, пахучая испарина, но чуть лишь засквозит от дороги ветер — горчит жара пылью полынной.
На мосту сидел, свесив ноги, мужчина в байковом лыжном костюме. Задумчиво глядел на таволги, на золотистую рябь быстрины. Текла река в расплавленную зноем даль.
На мосту остановилась сверкающая лаком, никелем и стеклами «Волга». Сразу же распахнулась дверца, и выпрыгнула черно-рыжей масти овчарка в лосином, с медными бляшками, ошейнике. Следом вышла бледнолицая девушка с длинными черными волосами. Из-под коротенькой кофточки, едва прикрывавшей живот, пламенел поясок купальника. Девушка потянулась: размяла косточки после долгого сидения в машине.
— Митя, ты что, заснул?
— Иду, Риночка, иду! Вот и Угра, смотри!
Рина, осторожно ступая босыми ногами по настилу, подошла к перекладине. Листья кувшинок у берега, в воде отражено небо с синими проталинами среди белых, как бы снежным светом вспыхнувших облаков.
— Тут когда-то обитали мои предки, на этих самых берегах. Бородатые, — Дмитрий улыбнулся, — рвали зубами мясо, носили шкуры. А под шкурами — тело с яростными мускулами для схваток.
— Теперь в схватках побеждает хитрец.
— Будь хоть трижды хитрец, перья по ветру полетят, если неудачник вцепится.
Мужчина, сидевший на мосту, поднялся и направился к ним. Волосы, выгоревшие до седого, даже кварцевого какого-то блеска, трепетали от ветра, ярко-синие глаза приветливо улыбались.
— Мы, кажется, знакомы, — сказал он Дмитрию.
Лицо Дмитрия вдруг порозовело.
— Кого вижу!.. Кирилл!.. Рина, гляди, друг моего детства! Вместе за горохом лазили, воевали.
— Это потом.
— Да, да, мох курили… Двадцать лет прошло. Двадцать лет! Не может быть! Целая жизнь — от пеленок до юности с этакими модными усиками. А будто и не жили. Нет, нет, жили, и крепко. Одного стаканчика из нашей жизни хватит, чтоб иного свалило. А мы ничего, стоим. — И Дмитрий потряс за плечо Кирилла. — Железобетон, черт возьми!
— Я искупаюсь? — спросила Рина.
Она сбежала с моста, пробралась через таволги.
— Как пахнут!.. — Она прижала таволгу к лицу, засмеялась.
— Жена? — спросил Кирилл.
— Пока любовь…
Река замглила пятнами и разбилась, как ртуть, когда Рина бросилась в воду — поплыла.
— В отпуск едем, на реку, в излучине хочу пожить, в траве поваляться, — сказал Дмитрий.
Кирилл скользнул взглядом по его холеному лицу, отметил щегольские голубые брюки и подобранные в тон чесучовой рубашке босоножки, кивнул на «Волгу».
— Богато живешь. Кем работаешь?
— Хирург. А ты?
— Что я? Вот тоже в отпуск.
— Значит, по пути.
— А она недурно плавает, — понаблюдал за Риной Кирилл.
— Счастьем наслаждается. А наши фронтовые девочки селедку с костями грызли, а потом через гимнастерку пили из луж.
— Давай купаться!
