— Ты что ж думаешь, счастье ко мне близко и подойти боялось, в душе его ищу, раз люди не дают? Нет, я был счастлив, знаю, какое оно, настоящее. Я был счастлив со своей женой: она любила меня, и я любил, все в ней любил, в ней и было мое счастье, и она его берегла. Берегла до последней минуты, с ним и ушла. Сказала, что идет дней на пять к матери: соскучилась, поживет у нее. «Не унывай тут». — И улыбнулась. Она никогда так не улыбалась, как-то замигала, вот так, будто гаснул на ветру огонь. А вскоре и открылась для меня эта ее улыбка. Она, Митя, умерла в больнице после операции на пятый день. Она уходила на операцию, а не к матери. Помню, как она перешла улицу — я почему-то посмотрел в окно, вот что-то во мне от ее улыбки заныло: оглянулась, а я и не знал, что сейчас навсегда за угол свернет. На заборе там еще афиша была, какие-то красные буквы. Завернула за угол. Вот и нет ее…
В глубине зеркальца над ветровым стеклом, где, отражаясь, как бы течет зеленое свечение леса, Дмитрий увидел Рину.
«Она была так красива в театре, — вдруг вспомнил он. — Глаза светились от музыки, от лебедей — от всей той чудесной сказки. Почему сейчас у нее такие глаза? Неужели от его рассказа?»
Проехали мимо старой березы с искривленным и обломившимся стволом. Кора отопрела, промшилась, висит клочьями, а из трещин, куда намело праха, змеятся плауны, и кажется, где-то тут затаилась тень седого поверья, глядит лесным зраком на дорогу с новеньким перемостком, в следах шин, на которых густо алели пятна раздавленной черники.
Кирилл вылез из машины — доехал чуть ли не до деревни.
— Заходи завтра, — сказал Дмитрий. — Посидим… А то и сам заеду. Ты у кого будешь?
— У кого-нибудь остановлюсь — найдешь!
Машина свернула в лес, на просеку.
— А ты знаешь, его ведь расстреливали немцы. Так я слышал. За деревней — в осинник увели.
Рина протянула из машины руку, листва березок обтекала ее.
— Как же он остался жив?
— Не знаю, не знаю: случайность, удача, а может, и тайна.
— Он растрогал меня своим рассказом. Такое пережить! Страшно. Видно, очень его любила. За что? Ведь могла и не встретить. Судьба. И у каждого своя… Ушла одна, боже, Митя, как же так, жалея его, мучилась.
— Успокойся.
— На душе больно.
— Ты что, только на свет явилась? Да без скорби ни одна жизнь не обходится.
— За живое задело.
— Он не должен был рассказывать. Дернуло его!
— Ты подначивал.
— Вот и начался отдых. Ради бога, остановись. А то разгоню машину — и с обрыва.
Дмитрий и на самом деле повернул к обрыву.
— Выпрыгивай! Живо! А я один.
Она обняла его за шею. Сразу подобрел.
— Испугалась? Значит, все же дорожишь?
— Ты чудо. Можешь исполнить любое мое желание. Разве не дорожу?
Впереди, среди колышущегося под ветром луга, прямо из травы блеснула река.
Овчарка поднялась и со стоном зевнула, раскрыв розовую, влажную, с белыми клыками пасть.
Машина остановилась в высокой траве у самой воды. За травой — песчаная коса, а на том берегу — олешники склонились над кручей.
Дмитрий вылез из машины.
— Здесь! Приехали!
Он сел в траву, снял рубашку и лег на спину, раскинув руки.
Рина побежала к берегу по плещущейся теплыми метелками траве. Прокаленный песок на косе был горяч, радужным жемчугом отливают расколотые ракушки. Она сбросила кофточку и, прижимая к груди руки, опускалась все ниже и ниже в омут, чувствуя, как прохладой сжимает тело.
Потом она вышла из воды, легла, песок обдал жаром.
Дмитрий заплыл на ту сторону, прямо из воды полез под обрыв, в заросли, перевитые хмелем, шиповниками и смородиной. В глубине, где сумрак, дрожат крапинки света по серым ольховым стволам, обнажены корни, сочится из-под них родниковая сырость.
«Тут… тут было, — закружило голову тоской, когда вспомнил, как лежал тут жуткой военной ночью. Тогда был страх — теперь стыд за тот страх. — Никто не знает. Один я знаю».
Он отпустил ветвь, которая сразу и скрыла то место с искривленным корнем в сумраке.
Вернулся с горстью не созревшей еще смородины. С мокрых плавок текли струйки по длинным мускулистым ногам. Сел в траву.
Вейники кололи спину остистыми метелками.
— Я любил это место. Вон в тех лопухах, — Дмитрий показал на пушившиеся цветами заросли таволги, — стоял когда-то мальчишка с удочкой. Мальчишки нет — сидит перед тобой мужчина. Тот мальчишка и я, вот я — все одна жизнь. А зарубок на ней и пометок, как на аршине у плотника!
Рина прижалась щекой к скрещенным на песке рукам. Река на повороте казалась выпуклой, стрекотали в зное кузнечики.
Она задремала. Дмитрий укрыл от солнца ей голову.
«Тишина-то какая! — С бьющимся сердцем глядел он на нее. — Успокоилась. Рассказ Кирилла явно подействовал на нее. Девочка впечатлительна. И надо же было встретить его! Я выглядел в разговоре, конечно же, не с лучшей стороны. Приехали проблемы решать! Вот юродивый! Да живи без лишнего, кто тебе не дает. Нет, распустил хвост, как павлин! Хотел понравиться. Я-то вижу».
