Рина легла на спину. Какое небо, как далеки облака, полыхает вовсю солнце… И вдруг — глухой удар: это Кирилл бросился с моста — доплыл, сильно разгребая перед собой воду.
— Вода чистейшая, ее пить можно, — сказал он Рине.
— У нас в термосе чай.
— Эта вода с солнцем!
Он поднял руки и скрылся под водой. Ступил на холодный камень на дне, раскрыл глаза. Вокруг — зеленый свет, а над головой желтое пятно солнца, рядом — Рина, как тень, вились ее ноги и руки, плавно, гибко.
Она почувствовала, как он проплыл под ней: тело ее обдало всколыхнувшимся снизу холодом.
Дмитрий глядел на них с моста.
«Ведь тебя же, браток, немцы расстреляли, своими ушами слышал, — подумал о Кирилле. — Зачем только занесло тебя сюда? Ведь возникнет вопрос, чем заплатил за жизнь! Запутает и меня. Но, видно, есть в запасе какое-то объяснение. За двадцать-то лет мог придумать. А я?..»
Кирилл вынырнул у берега, схватился за корень и отдернул руку. По корню ползла змея… нет, уж — венец оранжевый.
Дмитрий позвал их гудком машины.
Они пришли мокрые, с блестевшими на ресницах каплями. Дмитрий набросил на плечи Рины халат.
— Ты вся дрожишь!
— Я вообразила твоих предков с мускулами, готовыми к яростным схваткам. Что бы ты делал, Митя?
— Научил бы играть в преферанс.
— Наши предки, ко всему прочему, были добры и великодушны, — сделал поправку Кирилл. — Пленников не убивали и не брали их в рабство. Кто хотел — становился полноправным членом племени.
— Но сами стали рабами своих господ, — заметил Дмитрий.
Кирилл ответил вспыльчиво:
— Был жестокий порядок, как в роте. Кто оборонял бы землю, если бы все разбежались по вольной волюшке?
— Рина, не задавай больше каверзных вопросов. Я приехал отдыхать. Побегай, погрейся. Вода в нашей речке никогда не бывала теплой.
— «Она с солнцем». Цитирую твоего друга.
— На зорях теплая. Или забыл, Митя?
— Я на зорях коров пас… Ты с нами или продолжишь свои размышления на мосту? — Обождал: может, отстанет? Да ведь намекать-то, настораживать к чему? «Я ничего не знаю. С меня взятки гладки». А цитирует — для ревности. Больше гормонов в крови. Страсть горячей, милый милей».
Они сели в машину. Кирилл — с Дмитрием, Рина — сзади, с овчаркой, которая разлеглась у ног на ковре в красных и зеленых цветах.
За мостом березки — словно забежали в розовые пожары иван-чая, а вдали — всклубились орешники, фиолетово темнела их зелень, краем пристало к ним облако, сеет золотое просо.
— Как тебе нравится поездка, Риночка?
— Чудесно!
— Великолепие! Благодать! А воздух! Наше сердце — как огонек. Когда закопчен воздух, огонек коптит. Тусклы бывают чувства и желания… Но тут великолепно! Видишь, какое там по краю небо? Глаза ломит, кажется, в природе света прибавилось. Это потому, что чист воздух. В городе из-за копоти никто не видит естественных небесных тонов… Как поживает наша излучина? Коленом мы ее называли. Прежде было прекрасное место. Травища, цветы, а из леса земляникой пахнет.
— У нас везде хорошо.
— Так ты решил вернуться?
— Решил я давно.
— Тоска по детству. Самые яркие впечатления. Чувства с годами истощаются. Вот почему и тоска. На уже потемневшей части души светлячками сны и воспоминания.
— Возможно. И уж нет родного окошка, а все надеешься… мать встретит.
— Другая жизнь — чужой и покажется. Лучше вдали мечтай. Когда ищут надежды в прошлом, значит, их нет в настоящем. Кончились. Мы много отдали душевных сил войне. А все, проклятая, мучает, добивает.
Кирилл внезапно отвернулся: прямо перед ним по стеклу хлестнула гроздь бузины. Сзади зашумели отпрянувшие ветви. На стекле — оранжевые крапины сока.
— Так где же ты работаешь, если не секрет? — внимательно поглядывая на дорогу, продолжил разговор Дмитрий.
— На Волго-Доне баранку крутил, землю экскаватором копал.
— Там, я слышал, заключенные грехи перед обществом очищали ударным трудом.
— Я вольный был.
— А как насчет счастья? — спросил Дмитрий.
— Вот сидел на мосту и был счастлив.
— Это, так сказать, эйфория — от воздуха, от реки. А дома, дома?
— Нет дома у меня.
— Как нет?
— Была квартира — сдал.
— А барахло? Я и узелка не вижу.
— Зачем мне лишнее?
— Риночка, ты слышала? Святой объявился!
Овчарка жадно лизнула Ринину ногу: от нее пахло рекой.
«Жарко тебе, милый ты мой пес! Мы скоро приедем, потерпи. Ты не жалкий, ты сильный и красивый пес». И она погладила его, когда он сумрачно покосился на нее.
— Что лишнее — пусть другим останется, — добавил Кирилл.
Машину качнуло на ухабе.
— «Другим останется». У других, может, лишнего девать некуда? Паразитов подкармливаешь?
Кирилл накрыл своей рукой белую и мягкую кисть Дмитрия, которой тот сжимал баранку.
