Кирилл остался работать шофером в совхозе. Сколько сразу встреч и знакомств случилось в дороге!
Как-то встретил Рину.
Она ходила в лес за земляникой. Набрала корзиночку у самой дороги на сушистых вырубках с порыжевшими папоротниками и пнями. Ягоды бело-розовые и красные, крупные, особенно в траве, а возле пней помельче, зато слаще — подвяленные на припеке.
Она впервые, может быть, видела так близко землю или только теперь заметила, что земля — это прах перегоревших и перепревших корней, трав, цветов и листьев; из этого праха творились новые корни, травы, цветы.
Она расплела порозовевшими от земляничного сока пальцами стебли белоуса, под которыми краснели ягоды, порвала паутинку, которая упруго натянулась, заскрипела на травинке и лопнула, и, когда лопнула, сразу вспыхнуло стекло машины за кустом.
На дорогу вышел Кирилл. Рина в платье с подсолнухами идет среди тонких березок. Подошла. В одной руке корзинка, другой — прижимала к груди ворох белых ромашек.
— Какая богатая! — сказал Кирилл.
Он был весел, и ей это понравилось.
— Земля богатая. Я никогда не видела столько цветов… А вы уже работаете?
— Да.
— А живете где?
— Пока у Павла.
— Я все вспоминаю ваш рассказ про мальцов…
— Значит, не обиделись на меня?
— За что?
— Вы ведь тогда ушли.
— Да, я ушла — надоел ваш спор. Мне дорог был ваш рассказ про мальцов.
— Есть люди с ледяными глазами, хватают все и тащут-волокут в свою нору. Отвоевали землю не для гадов, Рина. Я, может, спешу все высказать. Но как же не спешить! Когда еще вас увижу? Может, и никогда.
— Арина меня зовут.
— Аришенька… Платочек бы вам да луг некошеный.
Она улыбнулась, глядя в его глаза.
— Почему луг некошеный?
— Так, мечта!
— Вы столько испытали! Неужели не сбылась ни одна ваша мечта?
— Я вчера ехал и видел с дороги огонек вашего костра. Он был розовый, точно как цветок шиповника.
— Так иногда кажется.
— Но есть и несчастливые огоньки. Такой огонек горит у соседки, рядом с нею живу. Одна, двое детей. От кого? Никто не знает. Но она мать, а они дети малые — двое мальцов. Если бы она полюбила меня, совру перед людьми ради этих мальцов, скажу — я их отец.
— Вас нельзя не полюбить.
Дмитрий не спал в эту ночь, ворочался.
«Добит, добит, — думал он. — Судьбе угодно добить меня, превратить в ничтожество. Политрука спасли, а на меня наплевать. Сдыхай, Козырев».
Он едва поднялся. По мокрой холодной траве прошел к машине. Рины нет.
Она на берегу, в таволгах. В реке месяц резал серпом лозовый прутик.
— Ты не спишь? Почему?
По листьям закрапал дождь и вдруг зашумел, раздался звон от реки.
— Идем в палатку.
Она не тронулась, глядела в серое небо.
Дмитрий завел машину, крикнул:
— Ну и оставайся!
Рина стала торопливо собираться. Раскрыла чемодан. Стянула с себя мокрое платье.
Дмитрий подошел, обнял Рину.
Последний раз они искупались в ночном омуте.
Дмитрий размахнулся, ребром ладони с силой ударил по воде, брызги разлетелись веером. Сел на берег.
— Хорошо. Красота. Что значит — без юродивых.
Машина неслась по мокрому, озаренному голубым небом шоссе, Рина крепко спала на заднем сиденье. В ногах у нее дремала овчарка — охраняла ее сон. Дмитрий иногда оглядывался, стараясь как можно тише вести машину по неровностям дороги. Тело ее мягко покачивалось, и она улыбалась.
…А в излуке, на уступке берега, положив косу, сидел Кирилл. Чернело кострище под олешиной в сугробе цветущих таволг. Дождь спутал траву, смыл следы на песке, как будто ничего и не было.
1962 г.
Поля оттаяли, а в лесу еще снег с озерцами воды. Вода матово-голубая, с хрусталинками льда, в прозелени вмерзших хвоинок; кое-где из былья прокололись травинки, еще бледные, с желтизной, вымокшие. Земля сочится, на обрывах в кювете по стеблям и корешкам вспыхивающе стекают капли. А вдали орешники в распустившихся сережках.
Мой попутчик до Береговой Федор Максимович Жуланов. Кто он? Я и сам ничего не знал о нем до этой вот дороги. Идти верст двадцать. Машины не ходили из-за распутицы, а лошаденки были такие изможденные, что только жалеть их.
Шли по левому берегу Угры. Сколько света на той стороне — и серебристо-белого над невытаявшими снегами, и синего в тени берез. По разлившейся реке плывут льды, омытые до стеклянно-зеленого блеска. Воздух от солнца, как в золотистой пыльце, сияет, и, словно бы из этого сияния, льется мелодичный журчащий звук: это жаворонок мреет в вышине.
Федору Максимовичу лет под пятьдесят. Он в толстом, на вате, пиджаке с заячьим воротником, в серой шапке и в сапогах. Идет ходко, но без торопливости, скрежанет иногда камень под его каблуком.
— Как Москва, строится? — спросил он меня. — На Тульской улице не бывали случайно? Я там родился и жил. Самая окраинка была, речушка там протекала Чура. Читал в газетах, в трубу ее загнали, чтоб не мешалась. По лужкам текла. В праздники туда, бывало, с самоварами выходили, чай пили. А трава родником пахла. Теперь — асфальт, а речушка в трубе бьется.
— Жалеете, — сказал я.
