Обнялись с ним. Плечи и грудь у него как из камня.
«В гости, — говорю, — в гости ко мне идем. Вот посидим теперь».
Вышли с ним в луга. Зелень кругом, тепло, воздух, как на меду, заварен.
«А я ждал, — говорю, — тогда тебя у дуба».
Идет он, а костыли под ним так и скрипят.
«Немного не дошел, — говорит, — ноги мне перебило. Так и отвоевал. Наши пришли, чуть не пострадал, что старостой был. Да люди вступились, сказали, что вроде бы человек я. И ноги-то плохи были, не ходил почти. Оставили».
«Да ведь ты какое дело сделал! Разве не знают?»
«Нигде не записаны были эти наши дела, — говорит. — Живу, слава богу. Больше ничего и не надо. После того, что пережил, счастлив жизнью, выше и нет ничего, как вот жить с волей да среди своих людей. Это-то и главное самое… Ваню… Ваню жалко…»
Вошли мы в деревню. Пора и расставаться: здесь дом Федора Максимовича; мне дальше идти.
Вдали на дороге увидел я человека на костылях: будто большая черная птица поднималась рывками, хотела взлететь и неожиданно кланялась этой сверкающей дороге.
— Лыков!..
1963 г.
Земля под кустом ольховым затравела метляком, вейником да луговым васильком, малиново зареющим в этой зеленой тени. Ходили под этим кустом люди, косили, сено сгребали. И не знал никто, что таилось тут… Судьба здешнего лесничего Павла Пояркова таилась еще с войны, ждала почти пять лет часа своего — и дождалась.
Еще утром счетовод Прокопий Иванович позвонил из правления в милицию. Так быстро ответили, что вздрогнул Прокопий Иванович. Сейчас скажет он — и пропал Поярков.
— Милиция? — шепотом переспросил и огляделся. В правлении было пусто и тихо, только неприколотый угол плаката шевелился от ветра, с утренним прохладком вливавшегося в раскрытое окно. — Мне Донцова… Срочно!..
В трубке раздался голос Донцова. Прокопий Иванович помолчал. Может, кинуть трубку да от греха-то подальше!
— Донцов?.. Прокопий Иванович говорит… Улика страшная.
К окну с улицы подошла жена Прокопия Ивановича — Марья, чтобы отдать ключ мужу. Она в белой кофте из парашютного шелка. Глаза в прозелени, быстрые.
— Против Пояркова улика, — шептал Прокопий Иванович, повернувшись к стенке. — Все не могу сказать. Намекнуть даже боюсь — такое открылось. Мой долг сигнал дать вам лично…
Прокопий Иванович повесил трубку, не сразу зацепил за рычаг, руки дрожали.
— Ты что мелешь? — сказала через окно Марья.
Обернулся Прокопий Иванович, побледнел, как из воска было сейчас его лицо.
— Нехорошо подслушивать, — сказал он и расческой зализал на просвечивающую лысину волосы в просяной рыжине. — А что слышала, то на языке замкни, а то голову сымут.
— Тебя бы не сняли за твое трепало… Какая еще улика?
— Да разве я тебе не говорил? Не успел, значит. А теперь не могу: слово с меня взяли под угрозой уголовной статьи. Узнаешь скоро, а пока молчи, забудь, не то затаскают. Слышишь!.. Ключ-то давай.
Марья положила ключ на подоконник. Прокопий Иванович взял ключ, сунул его в портфель, где в самом углу, завернутая в белую тряпку, припрятана улика — заржавевший портсигар с нацарапанными с внутренней стороны словами. Страшные это были слова.
Закрывая на два замка портфель, Прокопий Иванович шепнул жене:
— Теперь от Пояркова, ежели что, только память останется.
Поярков не знал еще ничего. С женой Настенькой был он на берегу Угры. Ждали лесника Аверьяныча и практиканта Гремячева Арсения, который уезжал сегодня. Перед расставанием решили посидеть у костерка.
Вокруг заросли орешников, лозин, шиповника — все перевито хмелем и вьюнками с распушившимися белыми и розовыми цветами. На той стороне, за рекой, скошенный луг с копнами сена и лес, над которым в марящей синеве парил неясыть.
Поярков в сапогах и в белой косоворотке, перепоясанной солдатским ремнем. Да и Настенька принарядилась в розовую кофточку, смолисто-черные волосы свиты в пучок.
Поярков достал из кармана лупу, протер ее подолом рубахи.
— Ты посмотри на этот лист.
Настенька взяла лупу и посмотрела через нее на лист орешника. Лист словно бы расплылся, прозрачно заблестели среди зеленых крапин моросинки влаги, они дрожали, переливались.
— Видишь там зеленые зернышки?
— Вижу, — сказала Настенька.
— Это они перерабатывают свет солнца, делают жизнь из солнца. Без этих зернышек жизнь была бы невозможна. Две стихии — солнце и земля соединены в этом листе. Великая тайна в этих зеленых зернышках и дрожащих пузырьках. Огонь в печи, хлеб, яблоко, вино — это все солнце.
— Как интересно!
— Интересно! В тебе тоже солнце, в твоих глазах, в губах, — Поярков поцеловал жену. — Губы твои пахнут мятой, и этот запах от солнца.
— А любовь?
— Любовь… Помнишь рожь?
Как не помнить! Они шли тогда по стежке среди цветущей ржи. Ночь была теплая, в небе зеленой травинкой прорезался месяц. Далеко за деревней играла гармонь, и голос пел:
Как же такое забыть! Он тогда прижал к своему сердцу руку ее.
— Как люблю тебя, Настенька!
— Паша, — прошептала она, — ветер ты мой…
