– Нет, но он мог бы замедлиться или вообще остановиться. Может быть, у тебя есть больше времени, чем ты думаешь. Намного больше. Если бы ты не был так чертовски пессимистичен…
Он держался за надежду, которой не было, но я знал правду. Я ощущал ее до мозга костей, в слабеющем пульсе, в том, как стенки и проходы сердца медленно твердели, будто остывающее стекло.
– Если я сделаю еще одну биопсию, – сказал я, – потеряю по крайней мере один полный день в мастерской.
Тео ничего не сказал, и во мне вспыхнул гнев.
– Я вернусь к этому после открытия выставки, хорошо? Черт возьми, Тео, я просто пытаюсь поговорить о чем-то реальном для разнообразия. Мне не хватает кого-то в моей жизни. Я не эгоист, я знаю, что уже слишком поздно. Но я пропустил все, и это отстой, ясно?
– Да, чувак, – сказал Тео более спокойным тоном, – это круто. Мы просто никогда не говорили об этом раньше. О том, чего ты хочешь.
– Ты имеешь в виду, чего я хочу перед смертью? Ты можешь сказать это, Тео. Я бы хотел, чтобы ты сказал.
– Зачем? – огрызнулся он, – и кому, черт возьми, будет спокойнее?
– Мне. Это мне на пользу. Так я не буду себя чувствовать…
– Как?
«Так чертовски одиноко».
Мы въехали на стоянку у горячего цеха, и Тео припарковал машину.
Он сидел прямо, глядя вперед, пока говорил:
– Слушай, если тебе что-то нужно… просто скажи мне, ладно? Ты всегда говорил, не надо составлять список «Сделать перед смертью». Но если ты чего-то хочешь и я могу это сделать для тебя, скажи, хорошо? Все, что угодно.
Я уже знал, что смерть – это не командный вид спорта. Одиночный. Все, кого я любил, стояли на суше, в то время как я был один в лодке, пока она медленно отходила от берега, и никто ничего не мог с этим поделать, кроме как наблюдать.
Я почувствовал себя дерьмово, что позволил гневу выплеснуться на Тео, что позволил себе рассказать, что я пропустил, или хотел, или никогда не мог иметь. Добавил ему на плечи новый груз. Еще одну вещь, с которой он ничего не мог поделать. Боль проступала в каждой черте его лица.
– Ладно, спасибо, Тео. Спасибо, что присматриваешь за мной. – Я выдавил улыбку и хлопнул его по плечу, – пошли. Давай приступим к работе.
Тео мог бы стать художником по стеклу, если бы захотел. Он был талантлив и совершенно бесстрашен. Он любил огонь, но ненавидел хрупкость стекла. Тео нравилось постоянство. Он работал с густыми черными чернилами, пробивал кожу, заставлял ее кровоточить, чтобы чернила остались в ней навсегда. Отец считал, что он растрачивает свой невероятный талант художника, работая с татуировками, но эта работа была как раз для брата.
Мы трудились почти в тишине: несмотря на рев и шипение печи, в горячей мастерской было тихо, и мои мысли вернулись к нашему разговору, к Тео, который был со мной во время болезни, во время предательства Одри. Она не бросила меня, просто сказала Тео, а затем уехала из города, так что новость сообщил мне брат.
Я катал трубку в руке, наблюдая, как пламя обволакивает ее, заставляя раскаляться добела…
