Мы прождали в кабинете пять минут. Я смотрел, как часы отсчитывают каждую минуту. Пять минут, которые казались годами, а у меня не было времени. Дверь открылась, и вошел мрачный доктор Моррисон с папкой под мышкой. Мое позаимствованное сердце ударилось о грудную клетку, разрушая оцепенение. Я сразу захотел вернуть его. Ничего не чувствовать было лучше, чем окунуться в пронизывающий до костей ужас.
Я вцепился в подлокотники кресла, чтобы не соскользнуть вниз.
Доктор Моррисон был похож на преподавателя обществознания в восьмом классе: лет пятидесяти, с редеющими волосами, высокий и долговязый. У него был острый взгляд. Глаза хирурга, в которых отражались богатство медицинских знаний и опыта.
Он слабо улыбнулся и протянул руку для рукопожатия.
– Джона. Рад тебя видеть. Простите, что задержал вас.
Я приподнялся на ватных ногах и пожал ему руку.
– Никаких проблем, – сказал я, разглядывая папку, зажатую у него под мышкой. В ней были анализы тканей, диагностика, анализ крови, лабораторные исследования, информация о срочной операции, длинный список иммунодепрессантов и, наконец, результаты биопсии. Их было семнадцать. Восемнадцатая была накануне. Ее результаты будут решающими.
– Тео, – кивнул доктор Моррисон. Он не протянул руку, и Тео не поднялся со своего места, только кивнул в ответ. Его нога начала отстукивать ритм быстрее. Доктор Моррисон повернулся ко мне: – Результаты вашей последней биопсии – не такие, на которые мы надеялись…
Он заговорил, и я услышал слова, вереницу медицинских терминов, с которыми я так часто встречался за последний год, так что мне не требовался перевод для дилетантов. Такие слова, как атеросклероз, стеноз, васкулопатия сердечного аллотрансплантата и ишемия миокарда. Сплетение латыни с английским, соединенное наукой и авторитетом и собранное наконец воедино, чтобы вынести диагноз.
– Мне очень жаль, Джона, – голос доктора Моррисона был тяжелым и низким, – жаль, что у меня нет новостей получше.
Я молча кивнул. Мне придется рассказать маме.
Эта мысль глубоко проникла в меня, как кипящий яд, выжигая последнее оцепенение. Меня чуть не вырвало прямо на колени. Каким-то образом мне удалось заговорить.
– Как долго?
Доктор Моррисон сцепил пальцы:
– Учитывая быстрое развитие болезни, шесть месяцев – весьма щедрая оценка.
Я кивнул, мысленно прикидывая в уме.
Шесть месяцев.
Моя художественная инсталляция должна быть закончена для выставки в галерее в октябре, через пять месяцев.
Времени у меня в обрез.
