Наверно, в основе любой нашей «нетолерантности» лежат объективные причины. И для того чтобы преодолеть предубеждения, усилия надо прилагать с обеих сторон, и со стороны «угнетенных», наверно, даже большие. Не требовать себе место под солнцем, а демонстрировать миру свое дружелюбие. В Париже, да и во всей Европе, победил прямо противоположный подход, и «угнетенные меньшинства» сами стали угнетать других. Но преодолеть любой конфликт можно только путем взаимных уступок. Если же одна сторона получает больше за счет другой – это только растягивает пружину конфликта, и когда-то эта пружина еще ударит, и очень, очень больно…
– О чем ты думаешь? – спросила Карина.
– Ты не поверишь, – ответил я. – О политике.
Я откинулся на стуле и посмотрел на Карину. Она, в свою очередь, задумчиво смотрела на меня, непроизвольно покручивая пальцами ножку бокала.
– Наверно, это странно, – сказал я. – Мы в самом сердце самого романтичного города на земле…
Карина слегка кашлянула. Я понимал, что она имеет в виду: назвать современный нам Париж романтичным можно было только от большой любви к этому городу.
– …и к тому же в компании самой прекрасной из женщин, – продолжил я. Карина смущенно отвела взгляд. Она почему-то очень смущалась от моих комплиментов и даже просила не говорить такого, но тут я оказался непреклонен, и ей пришлось смириться с моими дифирамбами в ее честь. Наверно, это была не самая неприятная капитуляция в истории, как мне кажется. И вообще, я не понимаю, как можно любить и не проявлять своего восхищения тем, кого любишь. Восхищение – это дыхание любви, это ее пульс.
– …а я думаю о столь прозаичных вещах… – продолжил я. – Что поделать? Я так хотел исполнить твою мечту…
– Ты ее исполнил, – тихо сказала она. – Не твоя вина, что мечта оказалась не такой, как мне представлялось. Именно это я и пытаюсь тебе сказать.
Она протянула руку и коснулась моего запястья. Черт, им стоило бы сделать столики поуже, некстати подумал я. Тоже мне интимная обстановка, для того чтобы проделать эту операцию, Карине пришлось наклониться вперед и даже чуть привстать. Впрочем, нет худа без добра: вырез ее коктейльного платья при этом довольно щедро открыл вид на ее прекрасную грудь.
Мой внутренний циник заметил, что это очень странно – несмотря на то что в интимных вещах у нас, кажется, уже не осталось никаких секретов, этот вид меня волновал, вполне по-мужски. Впрочем, уже не так, как раньше, то есть по-другому. Я знал, что сегодня ночью смогу ласкать эту грудь, и мое воображение возбуждалось скорее предвкушением этого, чем чем-то еще.
– Наши мечты не всегда оказываются тем, что мы ожидаем, – сказала она, понизив голос, будто это был какой-то секрет, – и совершенно не важно почему. Может, дело даже в нас самих. Конечно, я порой чувствую себя здесь как ребенок, который увидел обгоревшие развалины Диснейленда. Но…
Она замолчала, а я представил себе обгоревший Диснейленд, почему-то под завесой тумана, вроде того, какой бывает в фильмах ужасов. Периодически образность мышления Карины меня восхищала – как та кошечка-осень из самого первого прочитанного мной поста.
– Но даже развалины Диснейленда могут быть прекрасны, а, при должной фантазии, заброшенные аттракционы столь же увлекательны, как и открытые. Особенно если учесть то, как меня раздражают клоуны и ряженые аниматоры.
Карина улыбнулась… я видел на витрине книжного, в который мы заходили еще в Москве, на Новом Арбате, книгу «Пятьдесят оттенков серого». Не знаю, о чем эта книга, и, если честно, мне трудно представить увлекательный роман с таким названием, но с тех пор я стал замечать оттенки буквально во всем. И у улыбки Карины этих оттенков насчитывалось многим больше, чем пятьдесят. Она была одновременно робкой и вместе с тем… отважной, что ли, потому что именно отвага нужна для того, чтобы выразить мнение, отличное от мнения окружающих. Карина действительно оказалась «не такой», не похожей на других, и иногда я даже думал – уж не это ли и заставило меня ее полюбить? Что такое красота, что такое привлекательность? Может ли массовое, штампованное, одинаковое быть привлекательным? До Карины мне, честно говоря, становилось скучно с женщинами уже на втором-третьем свидании. Кажется, это было взаимно – ни с кем из тех, с кем я встречался до нее, я не расходился со скандалом, но ни к кому не желал вернуться, и никто не желал вернуться ко мне.
А Карина… один раз мне приснилось, что мы расстаемся, и я проснулся буквально в холодном поту. Потом вспомнил этот кошмар наяву – и испугался еще больше. Я ни за что не признался бы ей в этом, но я стал от нее зависим, как диабетик от дозы инсулина.
Надо сказать ей, что я ее люблю. Здесь – и прямо сейчас.
– Понимаешь, – продолжила она, – я не увидела того Парижа, о котором мечтала, это правда. Но это не важно. С тобой, Сережа, даже прогулка по промзоне может показаться занимательной экскурсией. Ты знаешь, я не ожидала ничего хорошего от нашего общения. Мне казалось, что люди твоей профессии слишком унылые, понимаешь?
