СО ВРЕМЕНЕМ о братии, поселившейся в горах, прослышали ревнители монашества и не замедлили с любовью и заботой откликнуться. Например, мать Мария (Стахович), старушка- монахиня из Ново–Дивеевского женского монастыря. Она приняла постриг еще от последнего валаамского старца, иеросхим. Михаила Слепого. В 1959 году она написала ему (жившему тогда в Псково–Печерском монастыре) письмо с просьбой молиться за Глеба об укреплении его монашеского стремления. Отец Михаил умер в 1962 году, однако будущее Братство было осенено и молитвами валаамского старца. Много лет спустя, уже в Платине, братия получили от матери Марии чудесную икону Спаса Нерукотворного с Валаама, некогда подаренную ей о. Михаилом. Ей хотелось, чтобы братия приняли постриг именно перед этой иконой, тем самым пополнив валаамское монашеское братство. Она также прислала им биографию о. Михаила, написанную ею собственноручно, и несколько памятных вещей с Валаама. Она полагала, что жизнь братии в Платине продолжает традиции ныне закрытого Валаама, и наказала, что, коль скоро они сами станут валаамскими, им надлежит молиться за возрождение старого Валаама.
ПОСЛЕ ПРОСЛАВЛЕНИЯ преп. Германа братия почувствовали, что настала пора принимать постриг и тем самым стать еще ближе к своему святому покровителю, валаамскому монаху. Этот их шаг свидетельствовал бы новоявленному святому, что они делают всё, дабы осуществить его мечты о монашестве в Америке.
По православному обычаю на постриг нужно получить родительское благословение. Матери Глеба и Евгения уже смирились с сыновним выбором и не колеблясь благословили их. (Эстер, поговаривают, не преминула похвастать перед родными: «А мой сын купил целую гору!»)
Глеб обратился к архиеп. Антонию — главе епархии — с просьбой приехать к ним в скит и совершить постриг. В письме он цитировал житие преп. Сергия Радонежского, когда угодник просил настоятеля о. Митрофана о постриге: «Отче, смилуйся, постриги меня в монахи. С детства я прилепился сердцем к этому, но не пускал долг перед родителями. Теперь же я свободен и жажду монашеской пустыни, как олень в лесу стремиться на «источники водные»». Согласно житию, совершив постриг, о. Митрофан оставил Сергия одного в пустыни. Того же чаяли и братия.
Вскоре, получив письмо от Глеба, в скит пожаловал архиеп. Антоний, отвел Глеба в сторону, чтобы наедине расспросить его, ибо больше доверял русской душе. Евгений такой оборот дела встревожил, так как, по его же словам, «во всём у нас с Глебом было полное единодушие, ничего мы не делали без взаимного благословения».
Архиепископ беседовал с Глебом в маленькой библиотеке:
- Мы не собираемся открывать большой монастырь. Можно ли нам просто продолжать наше дело, но уже монахами?
- Можно, — кивнул Владыка. — Ничего против монастыря в своей епархии я не имею.
- Но я же сказал, мы не замышляем епархиальный монастырь.
Архиепископ, очевидно, не обратил на эти слова должного внимания. Он лишь повторил свое мнение об епархиальном монастыре и, видимо, прикидывал, какую пользу принесет будущий монастырь его «организации», то бишь епархии. Он спросил, как будет называться Братство, и Глеб ответил, что оно так и останется просто Братством.
- Ну, раз уж вы устраиваете монашескую общину, она должна носить имя, — заметил Владыка.
Глеб предложил «пустынь», так в России назывались уединенные монашеские поселения, как
Саровская и Оптина пустыни. Архиепископу понравилось: Синод не усмотрит никаких отклонений от общепринятых норм и правил.
Далее Глеб пояснил, что они не собираются становиться иеромонахами, т. е. священниками в монашестве.
- Нет–нет, вам придется принять рукоположение, — настаивал архиепископ.
- Но мы не собираемся расширять монастырь, — вновь подчеркнул Глеб, — да и в священники мы пока не годимся. Мы просто хотим вдали от суеты продолжать свое дело.
- Что же, мне придется испросить благословение в Синоде, — заключил архиеп. Антоний.
- Обещайте, что не станете принуждать нас ко священству, — взмолился не на шутку взволнованный Глеб.
Архиепископ пообещал, заметив, что братии надо бы поставить телефон.
- Так мы для этого и удалились в пустынь, чтобы избавиться от мирского! Поставь телефон — и конец пустыни!
- Монастырю телефон необходим, — заявил Владыка Антоний, — так положено!
Да, говорили оба явно на разных языках. В письме к братии Елена Юрьевна Концевич предупреждала: «Ради Бога, не принимайте пострига. Вас превратят в крепостных те, кто и понятия не имеет об истинном православном монашестве!»
Глеб же поверил обещанию архиеп. Антония оставить братию в покое. Но Елена Юрьевна не ждала ничего хорошего: группировка иерархов, в которую входил этот архиепископ, погубила не только Владыку Иоанна, но и ее духовного наставника во Франции, свят. Феофана Полтавского. Это было то же «чиновничье мышление» в Церкви, что в свое время больно ударило даже по оптинским старцам, о чём г–жа Концевич знала от очевидцев. Всё это так духовно чуждо идеалам исконной веры, на которых она выросла.
