Чёрный дым, поднимавшийся из городских предместий, накрыл Детинец. Когда он рассеялся, все увидели, как через растворённые Киевские ворота промчался всадник. Увидев у церкви воинов, он направился к ним, а узнав князя, осадил жеребца и неловко скинулся наземь. Гридь подхватил под уздцы нервно прядающего ушами коня, а воин, сняв рассечённый ударом сабли шлем, припав правым коленом к земле, взволнованно произнёс:
— Княже, татары уже в перестреле[122] от нас! Сожгли Подол и Предградье, разоряют Окольный град! Оборона изнемогает, многие лучшие мужи уже пали. Княже и дружина, все мы надеемся на вашу помощь!
Услышав такую речь, взволновалась дружина, послышались гневные крики. К Мстиславу подвели коня. Поправив на голове позолоченный шлем, он взметнулся в седло. Блеснул княжеский меч.
— Братья и дружина, вот и пробил наш час! Постоим за жён и детей наших! Знатный пир устроим гостям нашим непрошенным, щедро угостим их чёрным вином![123]
Затрубил рожок, дружина, прозвенев доспехами, вскочила на коней и с возгласами устремилась к Киевским воротам. Под развевающейся на осеннем ветру хоругвью выступал с открытым забралом на вороном жеребце князь Мстислав Глебович. Следом за дружиной, сдерживая своих рысаков, выдвинулись лучшие черниговские мужи и ковуи. Среди них был и коваль Андрей.
Яростно вклинилась в монгольскую орду княжеская дружина, немало изрубив именитых монгольских воинов. Куда ни кинется князь, всюду катятся головы басурман! Оконь с князем ратует коваль Андрей, зорко присматривая за ним, и уже не одного вражину положил его знатный меч! Но быстро притупилась руськая слава, поредела руськая сила: многие руськие витязи, громко вздохнув, уже уронили свои острые мечи. А монголы подрубили хоругвь, княжеским знаменосец, изъязвленный стрелами, уже пригнул свою буйную голову. Но подоспел гридь, обок рубившийся с князем, подхватил знамя и смело ринулся с ним в самую гущу врага, но и его уже настигли монгольские стрелы, рубят монгольские сабли. Татарин уязвил копьём воина, прикрывшего князя, пытался пронзить самого князя, но тот прикрылся щитом, а затем, исхитрившись, зарубил булатом татарского смельчака. Уже пал, разрубленный надвое татарским батыром, черниговский тысяцкий, а его сын, рубившийся рядом с отцом, достал пикой батыра. Рука русича устала колоть, а монголы всё лезли, всё напирали, место упавшего занимали трое. И некогда было перевести дух руському топору и мечу, а руськие кони уже ступали по голень в крови.
Дрогнули, побежали с поля боя ковуи. Мстислав Глебович пытался их завернуть, но тщетно. И тогда князь горько вздохнул: благо есть надеяться на Господа, нежели надеяться на человека. Понимая, что случилось непоправимое, — враг может обойти, он подал знак к отступлению. Заиграл боевой рожок, поредевшая княжеская дружина, подхватив павших товарищей, отошла через Киевские ворота в Детинец.
Черно и зло курились городские предместья. Монголы грабили нетронутые огнём жилища, глумились над голосившими, не успевшими схорониться юницами и жёнами. Обходя поле брани, победители тщательно разбирали завалы из мёртвых тел, вытягивали своих, а раненых Урусов добивали, снимали с них доспехи и забирали оружие.
Среди немногих уцелевших построек обширного черниговского предместья был и шинок возле окраинных Любецких ворот. Жестокие законы военного времени не позволяли кочевникам хмельное, поэтому заведение с красноречивой вывеской они не тронули, но избили хозяина и заставили его отдать припрятанную мошну.
Шинкарь ещё толком не пережил случившееся, как вновь распахнулась дверь. На пороге появился огромный детина в длинноухой татарской шапке и тёплом халате, подпоясанном верёвкой, за которую был заправлен большой нож.
— Иди, дядя, сюда, иди, не бойся! Али не опознал? Намедни сидел тут с дружками, царство им небесное, — детина, ухмыляясь, перекрестился и поманил пальцем шинкаря. — Да быстренько собери-ка на стол, не забудь кухоль мёда, нынче мой праздник! Мёд пей, всё кругом бей, будешь архиерей!
Хозяин узнал посетителя, который только вчера попивал у него брагу и перешептывался о чём-то с дружками. Глянув на его татарское одеяние, он всё понял, в глазах его промелькнул ужас, однако, не сдвинувшись с места, твёрдо ответил:
— Не тебе поминать архиерея, христопродавец! Предался за татарскую одежку! Нет ничего, твои новые дружки всё вымели. Ступай, откуда пришёл!
— Опамятуйся, дядя, и подай на стол, иначе, — Доман подскочил к шинкарю, сгрёб его за ворот и сунул в лицо огромный кулак.
Шинкарь в страхе зажмурился, но собрался с духом.
— Лучше умереть, чем предать свою веру за миску татарской похлёбки! Для тебя у меня ничего нет!
Доман в ярости ударил его кулаком в лицо, повалив на пол, стал избивать ногами, потом выхватил нож и полоснул беднягу по горлу. Человек задёргался в конвульсиях, а Доман, злобно рассмеявшись, вытер об его одежду окровавленные руки и пошёл шарить по сусекам в надежде разжиться едой и хмельным.
