И знал почему. Все «деловые» люди, ведущие «серьёзный» криминальный бизнес, знали: записи камер — слабая защита, зато сильная угроза. Потому что нет улик опаснее, чем записи собственных камер наблюдения. И тут никого не боялись: две крыши — хозяина города и хозяина края — не то, что конкуренты, менты или ФСБ, лишний комар залететь побоится.
Марк как раз отмахнулся от одного, особо настырного, перехватывая кусачки.
— Да брось, — усмехнулся Мамай, глядя как Марк покраснел от натуги.
Оттеснил его в сторону и, крякнув, разогнул прутья голыми руками.
Сначала прутья, потом перекинул наружу замок и с ним тоже справился, разогнув кольцо стальной цепи всё теми же рученьками. Марк присвистнул, но тросорез всё же заткнул со спины за пояс на всякий случай.
Когда-то большой консервный завод, так же, как и рыбоперерабатывающий, который купил отец Марка, принадлежал советскому государству. «Берёзовский» стоял на небольшой речушке, в которую заходила не только рыба, но и небольшие суда. И завод не простаивал. Огромные холодильники в пору урожая забивали сырьём на весь год. И это не только рыба, но и мясо, из которого варили тушёнку. И овощи: молодой горошек, кабачки, томаты. Всё это Марк почерпнул не из интернета. Из детства, рассказов родителей и соседки бабы Маши, что не знала вкуснее томатной пасты и кабачковой икры, чем варили на их заводе.
Но после строительства дамбы речушка обмельчала, превратившись из судоходной в заиленный ручей. Поля, где будущие врачи и железнодорожники в пору студенчества собирали спелые помидоры и сочную морковь, отдали фермерам дружественного соседнего государства, а оборудование, что не растащили во времена перестройки, тихо догнивало свой век в огромных производственных цехах.
Мимо этих пустых цехов, Марк с Мамаем двигались перебежками, заглядывая в окна. Свет горел в подвальном этаже только одного из них. Но все окна тщательно закрасили. Охрана стояла только у входа.
И больше, чем наличие двух спортивных парней с рациями, Марка смущало, что они вооружены.
— Ты когда-нибудь видел, чтобы так охраняли варёную рыбу? — припав к очередному окну, что светилось в подвальном помещении, тихо спросил Марк.
— А ты когда-нибудь видел голую бабу, работающую на консервном заводе? — кивнул наверх Мамай, прячась за нечто вроде мусорного контейнера.
— О, чёрт! — выдохнул Марк, задав голову. Там наверху, в одном из старых цехов, что безошибочно угадывались по окнам: огромным, во всю стену, застеклённым мелкими квадратными «глазками», часть из которых была разбита, стояла женщина в нижнем белье и судорожно, торопясь, не сняв резиновых перчаток, в которых работала, курила. Наспех затягивалась сигаретой, не замечая ни холода, ни ветра, что наверняка разгуливал, врываясь в оконные прорехи.
— А я думал это миф, что наркотики фасуют голые бабы, — признался Марк.
— С некоторых пор мне и голые бабы кажутся мифом, — усмехнулся Мамай, и постучал Марка по плечу. — Уходим.
Марк и не мечтал, что им повезёт прийти и уйти незаметно. Но им повезло.
Не сказать, чтобы победа была чистой. Мамай отправил в чистый нокаут одного из охранников. Марк приложил второго по темечку тросорезом. Но это почти не считается: Марк увидел, что хотел, и они ушли.
У них, конечно, пока не было никаких доказательств, одни догадки. Но это было куда больше, чем ничего.
Переодеваясь после душа в чистые джинсы, чёрную толстовку с капюшоном и кожаную куртку — нечто в чём его не выгонят из клуба, Марк решил, что о заводах он подумает потом.
«Так почему бы мне не стать этим мужиком?» — сказал себе Марк, входя в клуб.
— Ромео с Джульеттой — сказка. Выдумка, Вера, а это жизнь.
— И в этой жизни, мама, ты ни разу не пошла мне навстречу. Ни разу меня не услышала. Ни разу не поддержала. Что бы я ни чувствовала, о чём бы ни горевала, какой бы радостью с тобой ни делилась, ты всё время делала наоборот. Я плакала, что Марк уехал — ты надо мной смеялась: так тебе и надо
— Это, между прочим, была очень дорогая ткань.
— Да разве дело в цене, мам? Дело в том, что тебе было дорого то голубое шитьё. Тебе. И не важно, что выпускной — мой.
