— Ну нет, так нет, — демонстративно убрал в карман деньги. — Если что, я предложил.
Уходить с пустыми руками он всё равно не собирался, особенно сейчас, когда водитель откровенно пересрался.
Вскрыв стрейч ленту, он откидывал одну коробку за другой, словно выбирал что повкуснее, но ориентировался исключительно на выражение лица мужика. Когда глаза у него стали как у обосравшегося кота, эту коробку он и прихватил.
— Осётр особый натуральный в собственном соку? Особый? — хмыкнул Марк. — Сколько ж стоит баночка такого осётра? — вскрыв коробку, крутил он в руках обычную круглую консервную банку, весом нетто триста семьдесят граммов, если верить этикетке. — Тысячи три, пять? А их тут сколько? — Марк прикинул: в коробке восемь банок, а таких стояло штук пять. — Хм… Сорок банок? Богато живут люди в Михайловке.
— Ну так я… — начал было водитель.
— Да, я понимаю, понимаю, ты просто водитель.
Марк зажал подмышкой коробку и спрыгнул обратно на дорогу. Взял у инспектора накладные. В документах на груз так и стояло: сорок банок осётра по две тысячи рублей за каждую.
Он отсчитал двадцать тысяч за восемь банок и всё же сунул в карман сникшему водителю, спрыгнувшему вслед за ним.
— Надеюсь, недостачу покрыть хватит? Но если что, отправляй ко мне. Марк Реверт. Запомнишь? Ну, счастливого пути, Володя.
Инспектор вернул документы и козырнул.
А Марк со своей добычей приехал в офис.
— Да всё в порядке с этими консервами, — ковырял вилкой жирноватое, на взгляд Марка, мясо ценной промысловой рыбы программист. — Вкусно. — Он прихлебнул из банки бульон и довольно замычал.
Стелла тоже пожала плечами:
— А на добычу осетровых разве не нужна лицензия?
— Думаешь, браконьерство? — нахмурился Марк.
— Судя по количеству получаемых контейнеров — в особо крупных размерах, — положила она документы перед Марком.
Но Марк думал о другом. О том, что река вот-вот встанет. А значит, следующая партия — последняя перевозка через порт. А потом ничего не доказать и концов не найти. А концы, похоже, сходились там, куда Марку не советовали лезть.
— Наведаемся-ка мы по темну ещё разок на завод, — кивнул он Мамаю на выход. — И предупреди охрану: мы ждём гостей.
За что Марк любил Мамая больше всего, так это за то, что он не задавал лишних вопросов. Едем — значит, едем. На завод — значит, на завод. Сегодня — а когда же ещё? — где они, а где завтра.
Что Марку не нравилось — что с него каждое слово приходилось вытягивать.
Мамай не лез с откровениями. Не делился тем, что знал. И не приходил с докладами, выполнив задание. Он его просто выполнял.
— Ты был женат, Василий Андреевич? — спросил Марк, когда они припарковались в тени, куда не доставали прожектора уже знакомого «тюремного» периметра завода.
Он хотел спросить о другом, но ему только что сообщили, что Белка с подругами собралась в клуб — и мысли закрутились совсем в другую сторону.
— Был, — как всегда исчерпывающе ответил Мамай. И удивил, когда добавил: — Она умерла. Очень давно.
Привычно протёр свои командирские часы. Марк догадался:
— Её подарок?
Мамай кивнул и одёрнул рукав. Марк помнил, его надо спросить: что случилось? И знал, что ответ уже не причинит Мамаю страданий — шрамы, морщины и бронзовый загар на его лице были отражением того, что стало с его сердцем — оно забронзовело, храня внутри себя, как в панцире, ту старую боль, что уже не прорвётся наружу. Знал он и то, что никуда она не делась, эта боль, навсегда с ним, как эти часы, что до сих пор шли.
Марк был не уверен хочет ли он знать. И каждый раз, глядя на Мамая, думать о том, что тот пережил.
Когда убили сестру, самое страшное для мамы стало не жить с этой болью, не оставаться с ней наедине, а видеть отчуждение, когда люди, что раньше с ней приветливо здоровались, теперь переходили на другую сторону улицы, избегая смотреть ей в глаза. Чужая боль как проказа — люди предпочтут с вами не общаться, чем каждый раз вспоминать, что это «женщина, потерявшая ребёнка».
Но Марк спросил:
— Что с ней случилось?
— Заболела. Сильно простыла. И умерла, — сказал Мамай обыденным тоном.
— Бывает, — понимающе кивнул Марк. И добавил так же обыденно: — Когда всё это закончится, я женюсь.
— Даже не буду спрашивать на ком, — неожиданно улыбнулся Мамай. — Я обещал твоему отцу, что доживу до твоей свадьбы. Ты уж не подведи старика.
Марк усмехнулся и открыл дверь:
— Пошли, старик. Рано тебе ещё в утиль.
Зажав в руке инструмент, Марк шёл первым. Уверенно. Целенаправленно.
Старые железные ворота он приметил, когда приехал к заводу первый раз. Изнутри их зашили железными листами, чтобы территория не просматривалась, а створки сквозь крайние прутья замотали цепью и замкнули на замок. Тоже изнутри. Но это был путь.
Пока Марк возился с цепью, орудуя тросорезом, Мамай поднял голову, высматривая камеры.
— Камеры только с той стороны, — пояснил Марк, повиснув на рукоятках чуть ли не всем телом. — Да и те скорее для видимости. Здесь гостей не ждут и не боятся.
